Канары, Париж, Стокгольм, иномарка…
Никакой теплоты уже, конечно, не было. Но как-то все устаканилось. Владик вроде погуливать перестал… ну, думаю, перебесился.
Господи, если бы я знала!
— А как ты не знала?
Вера помолчала, потом налила себе еще водки, выпила залпом, сказала:
— А я и не хотела ничего знать! Понимаешь? Ты понимаешь?
— Понимаю… ты не хотела.
— Ты ни хуя не понимаешь. Что ты можешь понять? Ты знаешь, что такое одиночество?
— Нет, не знаю.
— А я звонила тебе… но ты же мент! О, ты Опер! Тебя хрен застанешь. Ты в бегах, ты с преступностью борешься… А как мне было тошно — ты знал?
— Нет. Зачем ты мне звонила?
— А как ты сам думаешь?
— Я ничего не думаю, я — мент.
Она заплакала.
— Не плачь, — сказал я. — Все — пепел.
Она продолжала плакать. Тихо, без пьяного надрыва. Из разреза халата виднелась грудь. Я встал и прошел в спальню — одеться. Ее и моя одежда лежала вперемешку. «Главное, — говорил знакомый опер, — не надеть впопыхах бабские трусы». Я оделся и вышел в кухню. Вера сидела, курила сигарету.
— Куда ты? — спросила она.
— Домой.
— Прямо сейчас?
— Да, Вера, сейчас… извини.
Она поднялась, запахнула халат у горла.
Движение было несколько ненатуральным, киношным.
— Когда ты сказал, что не любишь меня больше, я сначала подумала, что ты лжешь.
— Сначала я тоже так подумал.
Она снова села. Тяжело, нетрезво. Подперла голову рукой.
— Уходи. Что же ты не уходишь?
А что, действительно, я не ухожу? Раньше это никогда — почти никогда! — не было для меня проблемой. Я уходил легко.
Или не очень легко… Я забыл.
— Ах да… я же еще с тобой не расплатилась… Сколько нынче стоят услуги частного детектива? Что ты молчишь? — закричала она. — Что ты смотришь, мент?
Высота моей победы выросла до Эвереста!