ПСС. Том 60. Письма, 1856-1862 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1858 г. Января 4. Москва.

Благодарствуйте за длинное и славное письмо ваше, дорогой Василий Петрович. Отчего вы не прислали и не пришлете мне прежние письма ваши, которые вернулись?¹ Мне серьезно полезны ваши письма. Как я подумаю, что вы так серьезно смотрите на мое писанье, так я и сам оперяюсь. — У нас, т. е. в Русском обществе, происходит небывалой кавардак, поднятый вопросом эмансипации. — Политическая жизнь вдруг неожиданно обхватила собой всех. Как бы мало кто ни был приготовлен к этой жизни, всякой чувствует необходимость деятельности. И что говорят и что делают, страшно и гадко становится. До сих пор обозначилось резко одно: дворянство почуяло, что у него не было других прерогатив, как крепостное право, и озлобленно ухватилось за него. — Противников освобожденья 90 на 100, а в этих 90 есть различные люди. Одни потерянные и озлобленные, не знающие, на что опереться, потому что и народ и правительство отрекаются от них. Другие лицемеры, ненавидящие самую мысль освобождения, но придирающиеся к форме. Третьи самолюбцы проэктеры. Эти самые гадкие. Эти никак не хотят понять,² что они известного рода граждане, имеющие право и обязанности ни большие, ни меньшие, чем другие. — Они хотят или ничего не делать, или делать по своему и всю Россию повернуть по своему прилаженному, узенькому деспотическому проэкту. Четвертые и самое большое число, это упорные и покорные. Они говорят: сами обсуждать дело мы не хотим и не будем. Ежели хотят, то пускай отнимут всё, или всё оставят в старом положеньи. Есть еще аристократы на манер Аглецких. Есть Западники, есть Славянофилы. А людей, которые бы просто силой добра притягивали бы к себе и примиряли людей в добре, таких нету.³ Изящной литературе, положительно, нет места теперь для публики. Но не думайте, чтобы это мешало мне любить ее теперь больше, чем когда нибудь. — Я устал от толков, споров, речей и т. д. В доказательство того при сем препровождаю следующую штуку, о которой желаю знать ваше мнение. Я имел дерзость считать это отдельным и конченным произведением, хотя и не имею дерзости печатать.⁴ —

«Я во сне говорил всё то, что было в моей душе и чего я не знал прежде. Мысли мои были ясны и смелы и сами собой облекались вдохновенным словом. Звук моего голоса был прекрасен. Я удивлялся тому, что говорил, и радовался, слушая звуки своего голоса. — Я один стоял на⁵ колеблющемся возвышении. Вокруг меня⁶ жались незнакомые мне братья. Вблизи я различал лица, вдали, как зыблющееся море, без конца виднелись головы. — Когда я говорил, по толпе, как ветер по листьям, пробегал трепет восторга; когда я замолкал, толпа, отдыхая, как один человек, тяжело переводила дыханье. — Я чувствовал на себе глаза миллионов людей, и сила этих глаз давила меня и радовала. Они двигали мною, так же как и я двигал ими.⁷ — Восторг, горевший во мне, давал мне власть над безумной толпой, и⁸ власть эта, казалось мне, не имела пределов.⁹ — Далекой чуть слышный голос внутренно шептал мне «страшно!»,¹⁰ но быстрота движенья заглушала голос и влекла меня дальше. Болезненный поток мысли казалось не мог истощиться. Я весь отдавался потоку¹¹, и белое возвышение, на котором я стоял, колеблясь, поднималось¹² выше и выше. — Но,¹³ кроме сковывавшей меня силы толпы, я давно уже чуял сзади себя что-то отдельное, неотвязно притягивающее.¹⁴ Вдруг я почувствовал сзади себя чужое счастье и¹⁵ принужден был оглянуться.¹⁶ Это была женщина.¹⁷ Без мыслей, без движений, я остановился и смотрел на нее. Мне стало стыдно за то, что я делал. Сжатая толпа не расступалась, но каким-то чудом женщина двигалась медленно и спокойно посередине толпы, не соединяясь с нею. Не помню, была ли эта женщина молода и прекрасна, не помню одежды и цвета волос ее; не знаю, была ли то первая погибшая мечта любви или позднее воспоминание любви матери, знаю только, что в ней было всё, и к ней сладко и больно тянула непреодолимая сила.¹⁸ Она отвернулась. Я смутно видел очертания полуоборотившегося лица и только на мгновение застал на себе ее¹⁹ взгляд, выражавший кроткую насмешку и любовное сожаление. — Она не понимала того, что я говорил; но не жалела о том, а жалела обо мне. Она не презирала ни меня, ни толпу, ни восторги наши, она была прелестна и счастлива. Ей никого не нужно было, и от этого-то я чувствовал, что не могу жить без нее..... С ее появлением исчезли и мысли, и толпа, и восторги; но и она не осталась со мною. Осталось одно жгучее, безжалостное воспоминание. Я заплакал во сне, и слезы эти были мне слаще прежних восторгов. Я проснулся и не отрекся от своих слез. В слезах этих и наяву было счастье».²⁰

— Ежели Тургенев еще с вами, то прочтите это ему и решите, что это такое, дерзкая ерунда или нет. Но довольно об этом. У меня есть к вам серьезное дело. Что бы вы сказали в теперешнее время, когда политической грязной поток хочет решительно собрать в себя всё и ежели не уничтожить, то загадить искусство, что бы вы сказали о людях, которые бы, веря в самостоятельность и вечность искусства, собрались бы и делом (т. е. самим искусством в слове) и словом (критикой) доказывали бы эту истину и спасали бы вечное независимое от случайного, одностороннего и захватывающего политического влияния? Людьми этими не можем ли быть мы? Т. е. Тургенев, вы, Фет, я и все, кто разделяют и будут разделять наши убеждения. Средство к этому разумеется журнал, сборник, что хотите. Всё, что является и явится чисто художественного, должно быть притянуто в этот журнал. Всё русское и иностранное, являющееся художественное, должно быть обсужено. Цель журнала одна: художественное наслажденье, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило образованный вкус. Журнал знать не хочет ни того, ни другого направленья и потому очевидно еще меньше хочет знать потребностей публики. Журнал не хочет количественного успеха. Он не подделывается под вкус публики, а смело становится учителем публики в деле вкуса, но только вкуса. Ежели бы я стал теперь выводить результаты, которые я предвижу из этого дела, я бы никогда не кончил; да и мне кажется, что для вас это липшее. Вы разделяете это мнение и сами видите лучше меня то, что я буду трудиться доказывать. Ежели так, то, разумеется, никому как вам надо быть редактором. Вы памятник воздвигнете себе нерукотворный. Деньги для издания дадим все — Тургенев, вы, Фет и я и т. д.

Пожалуйста подумайте об этом и ответьте решительно.²¹

Кавказской роман, который вам понравился, я не продолжал.22 Всё мне казалось не то, я и еще после [1 неразобр.] — 2 раза начинал снова. Для меня, я всегда замечал, самое лучшее время деятельности от Генваря до весны, и теперь работается; но что выйдет, не знаю. На жизнь свою в Москве я не могу жаловаться. Хорошие люди есть, как и везде. Дома приятно, ежели бы только не нездоровье сестры. Она целую зиму страдает. Хорошая музыка даже есть, и теперь окончательно устраивается музыкальное общество под руководством Мортье.23

В Петербурге я не был и не хочется, Григорович был здесь. Написал недурную повесть²⁴ и сбирается на днях в Рим.²⁵ Милый Фет был болен и теперь еще не совсем поправился. Какой он капризный и злой, когда болен, и какая славная женщина ваша сестра М[ария] П[етровна].²⁶

Был здесь обед в купеческом клубе,²⁷ устроенный Кавелиным,²⁸ по случаю эманципации. Были речи Каткова,²⁹ Станкевича,³⁰ Погодина,³¹ Кавелина, Павлова,³² Бабста³³ и Кокырева.³⁴ Только Павлова и Бабста речи были замечательны.³⁵ Обед этот произвел озлобление во всей публике дворянской. Славянофилы не хотели участвовать в обеде. Да что я пишу это вам vanitas vanitatum,³⁶ вроде звезд и чинов. Человек везде человек, т. е. слаб. Нечто мученики, только одни мученики непосредственно действовали для добра. Т. е. делали то самое добро, которое хотели делать. А эти все деятели — рабы самих себя и событий. Хотят звезды или славы, а выходит государственная польза, а государственная польза выходит зло для всего человечества. А хотят государственной пользы, выходит кому нибудь звезда и на ней останавливается. Glaubst zu schieben und wirst geschoben.³⁷ Вот ЧТО обидно в этой деятельности. И коли понял этот закон, хорошенько всем существом понял, то такая деятельность уже становится невозможна. То ли дело срубить лес, построить дом и т. д. —

Одна[ко] прощайте, обнимаю вас изо всех сил, равно и Тургенева. — Адрес мой: на Пятницкой в д. Варгина.

4 Января.

Вчера вышла приготовленная и несказанная Кокыревым речь.³⁸ Оболенской³⁹ послал ее в Рим. Вы достанете ее там. Куда девалось мое олимпическое спокойствие, когда я прочел эту речь? Речь эта всем нравится. Куда мы идем? это ужасно. Я убеждаюсь, что у нас нет не только ни одного таланта, но ни одного ума. Люди, стоящие теперь впереди и на виду, это идиоты и нечестные люди. Надо вам знать, что эта речь есть единственное допущенное цензурой толкование рескрипта и циркуляра. В Москве я знаю только одного брата Николая, который возмущен этой речью. —

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 53—59. Письмо является ответом на письмо В. П. Боткина от 22 ноября/4 декабря 1857 г. из Рима (см. ТПТ, 4, стр. 46—52).

¹ Два письма Боткина к Толстому, отправленные в Зинциг на имя Тургенева и не полученные Толстым.

2 В автографе: не понять.

³ Речь идет о реакции разных кругов дворянства на рескрипты Александра II от 20 ноября 1857 г. на имя гродненского, минского и ковенского генерал-губернаторов и от 7 декабря 1857 г. на имя петербургского генерал-губернатора. Рескрипты эти впервые поставили официально вопрос о предстоящей крестьянской реформе. См. т. 47, стр. 516, прим. 2383.

⁴ Приводимый здесь текст представляет собою одну из редакций произведения Толстого, носящего в других редакциях название «Сон» (напечатан в т. 7 настоящего издания). Рукописей этого произведения, нам известных, считая и ту, которая вошла в письмо к Боткину, сохранилось четыре. Печатаемый здесь текст надо считать второй редакцией. Стимулом к этому замыслу послужил сон, рассказанный Толстому братом H. Н. Толстым. См. об этом записи в Дневнике под 24 ноября и 31 декабря 1857 г. (т. 47, стр. 164 и 166), а также прим. 2362, стр. 514.

5 Зачеркнуто: белом

6 Зачеркнуто: (снилось мне)

7 Зачеркнуто: Безумный

8 Зачеркнуто: и я упивался своим безумием

9 Зачеркнуто: и белое возвышение, на котором я стоял, колеблясь поднималось всё выше и выше

10 Зачеркнуто: страшно

11 Зачеркнуто: и неслышно

12 В автографе описка: поднимался

13 Зачеркнуто: среди

14 Зачеркнуто: меня к себе

15 Зачеркнуто: <оглян> увидал женщину

16 В автографе описка: оглянулся

17 Зачеркнуто: мне стало стыдно за себя

18 Зачеркнуто: прелести