— И вы его все-таки съели?
— Жизнь… всегда питается другой жизнью, — просто ответил Данло. В его синих глазах светилась тайна и грусть. — Так устроен мир.
— Но я слышал, что вы дали обет ахимсы.
— Верно. Но в то время я его еще не давал.
Кийоши, посмотрев, как Данло ест рис с помощью палочек, спросил:
— А что же вы будете делать теперь, если в городе начнется голод?
— Голодать, как все, — улыбнулся Данло.
— А вы бы съели собаку или гладыша, чтобы сохранить свою жизнь?
— Убивать животных я бы не стал. И никого бы не попросил убивать за меня. Но если бы я нашел гладыша, перееханного санями, я бы его съел.
Кийоши брезгливо скривил губы.
— Ну а я не стал бы есть ничего, что было раньше живым. Скорее бы умер.
— Жаль, если так.
— Этот мир и правда ужасен. Ужасно, что все должны поедать что-то другое лишь ради того, чтобы жить.
— Но ведь другого у нас нет, верно? Только таким… он и мог быть.
— Но его можно изменить к лучшему, правда?
Данло, всегда жадно поглощавший еду, когда был голоден, прожевал очередную порцию риса и сказал:
— Суть его мы изменить не можем.
— Но для чего же мы тогда нужны, если не будем развиваться и стремиться к лучшему?
— Каждый раз, когда женщина рожает дитя и поет ему песню, которую сложила сама, мир развивается и становится лучше, — улыбнулся Данло.
— Я в этом не уверен. Жизнь человека может пройти без всякой пользы.
— Нет. Жизнь каждого из нас — это песня, озвучивающая существование вселенной.
— Я говорил о человеческой жизни, — в свою очередь улыбнулся Кийоши, — жизни бессмысленной, полной ненависти, боли и стремления убивать. Мы предназначены для высшей доли.
— Правильно, — сказал Данло, глотнув чаю.
— Став богами, мы будем выше всего этого.
— Ты думаешь? — Чай был не очень горячий, но обжигал горло Данло, как лава.
— Только бог способен освободиться от страданий.
— Совсем наоборот. — Данло выпил еще чаю и прибегнул на миг к шама-медитации, чтобы охладить воспаленные нервы. Боль есть сознание жизни, вспомнилось ему. Бесконечная жизнь — бесконечная боль.
— Только бог может знать, как излучать свет, что превыше страданий и смерти, — продолжал Кийоши. — Лорд Хануман сказал, что каждый человек — это звезда.
— Это так: все мы звезды. — Данло закрыл глаза, погрузившись в память, и голос его стал глубоким и мягким. — Мы сияем, и вращаемся, и кричим, дивясь чуду, когда в наших сердцах пылает водород. Мы ангелы, танцующие в огне, мы искры дикой радости, крутящиеся в ночи. — Данло надолго умолк и добавил шепотом: — Мы свет внутри света.
Он открыл глаза, и их свет излился на Кийоши, как жидкое синее пламя. Кийоши, как многие рингисты, испытывал нечто вроде благоговения перед Данло.