Марта взяла стакан с отборным виски. «Можно быть красивым, как дьявол, и в то же время ершистым, – думала она. – Но этого мальчика явно научили уважать старших». Хотя она не верила в телячьи нежности, но ценила их.
– Если вы причините неприятности одной из моих девушек. то будете иметь дело со мной.
– Я избегаю неприятностей изо всех сил.
– Вижу. Номер Клео – следующий. – Марта опустила пустой стакан на стойку и пошла прочь, покачиваясь на высоченных каблуках.
Она прошла за кулисы, где пахло духами, потом и гримом.
Танцовщицы занимали комнату с двумя зеркальными стенами, и у каждой девушки имелось свое гнездышко. В гримуборной болтали на разных языках, хихикали, ссорились, сплетничали и жаловались. Жаловались на все на свете – от ничтожных чаевых, неверных любовников и тяжелых месячных до боли в ногах.
В этом бедламе Клео казалась оазисом спокойствия. Она стояла и втыкала последние шпильки в длинные черные волосы с рыжеватым отливом. «Клео неплохо относится к другим девушкам, но подруг у нее нет, – подумала Марта. – Хорошо делает свое дело, берет деньги и уходит домой одна. Как и я в свое время».
– Тебя спрашивает какой-то мужчина. Их взгляды встретились в зеркале. У Клео были глубокие темно-карие глаза.
– Что ему нужно?
– Он не сказал. Просто спросил тебя. Красивый ирландец лет тридцати. Темные волосы, голубые глаза. Хорошие манеры. Клео, облаченная в строгий деловой костюм, пожала плечами:
– У меня нет таких знакомых.
– Он назвал тебя по имени и сказал Карлу, что вы родня. Клео нагнулась к зеркалу и провела по губам кроваво-красной помадой:
– Сомневаюсь.
– У тебя неприятности?
Клео поправила манжеты нарядной белой блузки:
– Нет.
– Если будет надоедать, скажешь Карлу. Он выставит его в два счета. – Марта кивнула. – Ирландец сидит у стойки. Ты его не пропустишь.
Клео надела черные туфли на высоких каблуках, завершавшие наряд.
– Спасибо. Я сама справлюсь.
– Надеюсь. – Марта кивнула, а затем отправилась улаживать ссору между двумя танцовщицами из-за красного лифчика с блестками.
Если Клео и встревожилась из-за того, что ее разыскивали, то не подала виду. В конце концов, она была профессионалом. У каждой артистки есть свой кодекс чести, а на какой сцене она выступает, значения не имеет.
Не знаю я никаких ирландцев, думала она, дожидаясь выхода на сцену. Ссылка на родство ее ничуть не убедила. Едва лиро дственники стали бы интересоваться ею. Даже в том случае, если бы споткнулись на улице о ее окровавленный труп. Скорее всего, это какой-нибудь балбес, узнавший о ней от случайного клиента и решивший по дешевке переспать с американской стриптизершей. В таком случае он уйдет несолоно хлебавши.
Когда зазвучала знакомая музыка, она выбросила из головы все, что не относилось к номеру. Клео сосчитала такты. Едва вспыхнул свет, как она выпорхнула на сцену.
Кружка сидевшего у стойки Гедеона застыла на полпути корту.
Она была одета в мужской костюм, но принять ее за мужчину мог бы только слепой, сидящий верхом на несущейся галопом лошади. Двигалась она так, что даже деловой костюм в полоску казался на ней эротичным.
Звучал американский рок. Танцовщицу освещал голубой луч прожектора. Гедеон по достоинству оценил выбор музыки. Только умный и ироничный человек мог раздеваться под песню Брюса Спрингстина «Прикрой меня». Гедеон следил, как Клео расстегнула пиджак и, не переставая двигаться, сняла его. Выступая на сцене, другие девушки кружились, извивались и прыгали, а эта танцевала. В ее движениях чувствовались неподдельный вкус и талант.
Но когда во время одного из стремительных поворотов она сбросила с себя брюки, Гедеон на мгновение забыл о вкусе.
Боже, какие ноги!
Она сделала у одного из шестов три круга, сильно прогнувшись назад. Тяжелый узел на затылке рассыпался, и волосы черным водопадом заструились по плечам. Гедеон не заметил, когда Клео расстегнула рубашку, но сейчас под ней виднелась полоска черных кружев, обтягивавшая высокую, упругую грудь.
Салливан пытался внушить себе, что грудь силиконовая и не должна вызывать у него никакого интереса. Но когда Клео сбросила рубашку, у Гедеона потекли слюнки.