Симбиот: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А возвращаться пришлось именно к Баранам. К Баранам с большоооооооой буквы! Поскольку настало время написать все, что я думаю по поводу воспитательной работы в войсках и пропаганды в целом, и по поводу отдельных кретинов в частности. В сравнении с этим, даже организация материально-технического снабжения кажется недостижимым идеалом.

Каким образом, идеально отлаженная, многократно проверенная и отточенная, размазавшая по стенке всех своих конкурентов, машина советской пропаганды деградировала до того убожества, что было перед войной? Всего за два десятилетия! Тут надо было стараться. Стараться и еще раз стараться. Послевоенный период я даже брать не буду, ибо позорно думать о таком. Некогда настроенный и любовно смазанный механизм проржавел настолько, что провернуть его маховики лично мне казалось уже нереальным. Если бы у меня была такая возможность, то вместо тех, кого в реальности поставили к стенке, я бы, не сомневаясь ни секунды, поставил бы всех, кто занимается в СССР пропагандой. Такого ущерба, как эти люди, стране не нанес больше никто!

Чем вызвано такое мое негодование? Сейчас попробую объяснить.

Дело в том, что Советское руководство, а вместе с ними и вся страна, оказались заложниками идеологии. Вопрос не в том, плохая она или хорошая, вопрос в том, что она резко противопоставила себя всем остальным существующим. Мало того, она обвинила остальных во всех имеющихся бедах. Разумеется, последовала единственно возможная реакция — идеология Советского Союза начала подвергаться нападкам со всех направлений, а СССР, фактически, оказался в изоляции.

Оценив размеры внешней угрозы, большевики пришли к закономерному выводу — или они возьмут курс на резкое увеличение экономической мощи, или их сметут с мировой политической арены. И забраться на нее обратно уже не получится. Никогда! Все это вынудило в ограниченные сроки, при условии почти полной внешней изоляции, выразившейся в малой доступности к иностранным технологиям и, самое главное, инженерным и рабочим кадрам, проводить всестороннюю модернизацию. Это, автоматически, повлекло за собой огромное количество непопулярных решений. Ярчайшим примером является пресловутая коллективизация. Так вот, всей машине советской пропаганды, так и не удалось объяснить народу «За каким чертом это вообще было нужно»!

Поясню на примере коллективизации. Создание колхозов и совхозов вовсе не было вызвано идеологическими соображениями. Наоборот. Тут идеологией и не пахло. Причиной всему была экономика. Все очень просто: резкое увеличение количества промышленных предприятий закономерно вызвало резкий рост числа промышленных рабочих. Взять этих самых рабочих иначе как из деревни было просто неоткуда. Отток крестьян из деревни вызвал, в свою очередь, другую проблему — голод! Угу, его родимого. Ведь рабочих рук стало меньше, и прокормить всю ораву городских жителей оставшиеся просто не смогли. Русская деревня всегда имела огромную инерцию. Быстро развиваться и модернизироваться она не могла и не хотела. Резко повысить товарность никак не получалось. Поэтому большевики, почесав репу, пришли к выводу: «Если не хотят сами, значит, мы сделаем это за них». Вот и появились колхозы. Смысл был в том, что бы сконцентрировать в крупных аграрных объединениях имеющиеся трудовые ресурсы и орудия труда. Крупные объединения лучше и проще контролировать, направлять, финансировать и, главное, развивать. К тому же, тут очень удачно подвернулись идеологические догмы. По мысли разработчиков, все это должно было резко, в кратчайшие сроки (именно этот тут главное) повысить товарность сельскохозяйственного производства. Воплощение, конечно, слегка подкачало, но главную свою цель — накормить растущую армию рабочих, колхозы выполнили.

А вот те, кто должны были объяснить народу смысл происходящих перемен, со своей задачей не справились. Не растолковали именно глубинный смысл. Пропагандисты пошли простым путем — объявили колхозы непременным атрибутом советского образа жизни. А ведь простому крестьянину было глубоко плевать и на Клару Цеткин и на Розу Люксембург и на Маркса с Энгельсом вместе взятых. Да, проблему сопротивления при вступлении в колхозы это бы не сняло. Но градус напряжения, несомненно, снизило. Одно дело, когда у тебя отнимают все, мотивируя это тем, что так гласят коммунистические догмы. Другое дело, когда отнимают, но при этом убедительно доказывают, что если сейчас этого не сделать, то через пару лет придут плохие дядьки и отнимут не только имущество, но и честь, и жизнь в придачу. Тут ключевое слово именно убедительно. А уж когда началась война, можно было бы смело орать на всю страну: «Ну вот, мы же говорили, вот супостаты и пришли из вас последнюю копейку вытряхивать, а заодно и душонку вашу прихватят. Ах, какие мы молодцы то! Все прозрели и предсказали». Получилось все с точность до наоборот. Поначалу немцев встречали как освободителей, пока не разобрались, что они за фрукты на самом деле. Сами не разобрались.

Вся идеологическая работа свелась к тиражированию догм и штампов. Открыв любую газету, на любой странице, вы могли только по заголовку определить чуть ли не дословное содержание статьи. Помните этот стишок: «Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это!». А если учесть, с какой скоростью «незыблемые» догмы Маркса, Энгельса и Ленина вдруг превратились в не менее «незыблемые» догмы Сталина, а недавних догматиков клеймят, как «троцкистов». Тут уж знаете ли совсем не смешно становится.

Освещение же массовых арестов конца 30-хх годов можно, вообще, назвать вершиной кретинизма. На каждом углу, в каждой паршивой газетенке, на каждом партийном собрании эти деятели орали с пеной у рта: «Нашли!!! Нашли-таки!!! Долго искали и нашли вражин проклятых!». Угу, нашли. Идиоты. Тут траур надо объявлять, а они радуются. Нет что бы вот так: «Товарищи, произошла чудовищная трагедия, в наши праведные ряды затесались изменники! Горе нам товарищи! Проглядели. Так сплотимся же еще плотнее на ниве борьбы с мировым империализмом!» И замять это по-тихому. Ладно, тут одной фразой не отделаешься, ясно одно — то, как было поставлено освещение данного вопроса, было неправильным решением.

Ну, про пресловутых замполитов в народе столько анекдотов ходит, что жутко становится. Если центральные газеты и радио еще кое-как справлялись с тем, что им полагалось, то сонмища комиссаров всевозможных званий и регалий ну никак не тянули. Что поделать, продукт массового производства. Суррогат. Они громовым, раскатистым голосом вещали с представительных трибун о политике партии. Точнее зачитывали идеально точно записанные тексты, напечатанные в центральных газетах и содержащиеся в многочисленных переписках, ну допустим Ленина с Каутским. И уже менее грозно блеяли, когда их просили растолковать: «А что, собственно говоря, вожди имели в виду? И чем вызваны их действия?».

Короче, единственной удачной операцией пропагандистов стало выращивание «ореола непогрешимости и всезнания» вокруг личности Сталина. Ну, как удачная. Ореол-то создали, а вот о последствиях не подумали. Что же это получается, непогрешимый, всезнающий и всевидящий проглядел у себя под носом такую прорву врагов? Непонятно.

Конечно же, среди пропагандистов было множество действительно умных, честных и ответственных людей. И история знает огромное количество политработников, совершивших выдающиеся подвиги. Однако, даже эти люди, отдавшие свои жизни и здоровье на общий алтарь, загнанные в рамки плохо выстроенной системы, не смогли перевесить негатив. В целом системе пропаганды можно было поставить жирный минус. Свою главную функцию — повышение доверия к власти и идеологии, она не выполнила.

Я не политолог, не журналист, не пиар менеджер. Я не знаю, что делать. Я могу только попытаться обратить на это внимание. В конце то концов, в Советском Союзе живет больше 190 миллионов человек. Так что, никто не сможет сделать так, как нужно?

Часы уже показывали глубоко за полночь, когда я наконец прервал свои размышления. Будя. Хватит. Завтра будет новый день и новая пища. Пища, кстати, действительно была. И опять я никого не видел. Чудеса. Ей богу.

Всю ночь мне снились орды засланцев и попаданцев. Поголовно одетые в немецкую военную форму, в немецких же рогатых касках, в черных шпионских очках, с лычками интендантов и комиссарскими звездами на рукавах, они утрамбовывали «шмайсерами» апельсины в дубовые бочки. Бочки грузили в эшелоны. Эшелоны цепляли к комбайнам. И возили, возили, возили…

С постели я вскочил как ошпаренный. Я понял! Эти гребаные экспериментаторы стебутся надо мной! Им весело! Вот уродцы. Я буквально подлетел к тумбочке, схватил с нее кобуру с наградным ТТ, выхватил его и приставил себе к башке.

— Ну что козлы? — мысленно обратился я к невидимым мучителям. — Весело вам? Прикольно глумиться над тем, кто не может вам ответить? Короче так, еще раз повториться такая хрень, я себе башку разнесу, и весь ваш долбаный эксперимент к чертям собачим полетит!

Сначала я услышал звук падающего подноса. Потом звук разбивающихся тарелок. Финальным звуком был звук падающего тела. Я обернулся. На полу, в творческом беспорядке, валялись вышеперечисленные предметы. Тело, судя по всему, принадлежало той самой врачихе, которая меня в первый день щупала. Мысленно представил себе картину ее глазами. Огромный мужик в больничной пижаме, с направленным, куда-то в небо взглядом и с пистолетом у виска, да и еще яростно бормочущий что-то себе под нос. Да… Приплыли. Надо срочно что-то придумывать. Щас в дурдом повезут.

Я резво кинулся к докторше, не забыв, правда, сунуть пистолет в карман пижамы. Не хватало еще, что б она подумала, когда очнется, что я и ее пристрелить собрался. Мысленно отмахнулся от такого наваждения. Хорошо, что она успела дверь за собой прикрыть, в коридоре не слышно ничего, двери тут монументальные. Подхватив легкую как пушинку девушку, перетащил ее к себе на кровать. Хороша!!! Красивая, зараза. Тут мне в голову пришла совсем уж дикая мысль: «Вот щас народ войдет, что они увидят? Мужик склонился над маленькой, беззащитной девушкой, которую он еще и на кровать уложил!». Ух, е… Еще имиджа сексуального маньяка мне не хватало. Это я уже думал когда, как на крыльях несся, что б дверь на щеколду закрыть. Слава богу, кто-то догадался ее тут поставить. Спасибо тебе добрый человек.

Когда я вернулся к кровати, она уже начала очухиваться. Сразу взяв на себя инициативу, заявил:

— Что же это вы, милочка? Такая молодая, красивая, а на голом месте, чуть шею себе не свернули?

Врачиха таращилась на меня своими глазищами, которые уже начали наполняться слезами. Наконец она промямлила:

— Вы… Вы…

— Я!

— Вы… Вы… Вы…

— Ну, конечно же, это я, кто же еще то?

— Вы… Вы же застрелиться хотели?

Я сделал максимально честные и непонимающие глаза. И почесал нос. Пистолетом. В расстроенных чувствах сам не заметил, как в него уцепился и потащил из кармана. Боже, какой же я кретин!!! На врачиху же вообще было страшно смотреть. Бедная. Как я тебя понимаю.

— Э… — произнес я заикающимся голосом. — Это недоразумение… Это вовсе не то, что вы подумали!

Девушка, как завороженная, следовала взглядом за дулом пистолета, которым я размахивал, убеждая ее, что все нормально. Наконец, я догадался его спрятать. Вот дурак-то! Думай быстрее!