Паруса в огне. Оперативный рейд: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Другое дело — слизнет товарища с палубы злая волна (а шторма в Баренцевом море крутые), другой товарищ тут же за ним маханется в ледяную воду, даже страховочным концом не прихватившись.

Вот потому мы и сдюжили такую войну, что друг за друга да за родную землю не жалели себя.

Да, война, война… Страшная и жестокая. Не было на Земле таких войн и, даст Бог, никогда больше не будет. И ведь сколько лет уже прошло, а помнится она так, будто вчера случилась.

Память человеческая слаба, конечно. И добро, и зло теряет она на пути из прошлого, но есть вещи, которые хранит вечно. Потому, наверное, что в них — главное в жизни человека. То, для чего он родился и что достойно и честно выполнил на земле. За что не стыдно, не горько, не больно. Чем можно гордиться.

Мне ведь уже за восемьдесят. Очень большая жизнь позади. И чего в ней за эти годы только не было! И многое из того, что было, позабылось, ушло в никуда, будто кануло в пучину морскую, бездонную…

А вот те годы — боевые, тяжелые — навсегда со мной. Как и мои боевые товарищи. И в уме, и в сердце, и в памяти.

Я ведь в экипаже самый молодой был. Салага, салажонок — так нас тогда на флоте называли. Потому, видать, до сего дня и сохранился. Не очень, конечно, в свежем виде — навроде бычка в томате. Местами рваный, местами скукоженный да подсохший, но пока еще собой довольный. А вот моих боевых друзей уже нигде нет. Навсегда ушли… Год за годом уходили. От старых лет, от фронтовых ран, от болезней, от обид.

Как сейчас их всех вижу. Вроде как в строю, под флагом, на палубе стоят. Вот Командир наш, капитан 1-го ранга, Герой Советского Союза, самый «старый» в экипаже, в ту пору ему уже к тридцати годкам подбиралось. Красавец Штурман, старший лейтенант. Боцман, хозяин корабля, мы его Домовым прозвали. Командир палубного орудия Одесса-папа, всегда с гитарой (если не в бою, конечно). Он, как сейчас помню, говорил: «Одессит без гитары что кок без брюха». А вот и Кок Мемеля, вовсе не толстый — худой, вроде швабры, а уж как кормил нас! Как детей своих, наверное. Вот Механик — золотые руки, премудрая голова, все мы ему своими жизнями обязаны. Радист… с пальчиками пианиста. Всем экипажем его пальчики берегли, никакой тяжелой работы не позволяли. Минер Трявога, мужичок ярославский. Мотористы, трюмные, электрики, торпедисты…

Всех помню. Как родных братьев. А как иначе? Кто с тобой под огнем побывал… Кто с тобой под глубинными бомбами на грунте таился в стальной коробке, когда она, бедная, по всем швам трещала… Кто с тобой последнюю кружку пресной воды делил, последний глоток воздуха… Тот навсегда, навечно твоим братом остался.

Вот я и думаю последний долг исполнить, отдать им, братьям своим, светлую память. И нашей славной «Щучке», на которой громили мы врага во славу русского оружия, за свободу и независимость нашей советской Родины…

…Что у меня с войны кроме памяти да ранений осталось? Хранятся в заветной шкатулочке: тельник — морская душа, до белизны выцветший; ордена и медали, нагрудный знак подводника; клочок от листа из бортового журнала. Его я пуще всей памяти берегу. С него начался наш «беспримерный в истории мореплавания рейд» — так в газетах потом писали.

Достанешь его, разгладишь, приласкаешь ладонью и вновь все всплывет как живое, как будто вчерашнее…

Вот так и началась наша беспримерная эпопея. Небывалый в истории мореплавания рейд подводной лодки… под парусами.

Возвращались с задания, с победой. В районе мыса Нордкап обнаружили транспорт противника. С эскортом из двух сторожевиков. Немец уже к тому времени нас опасался: научились его бить. В первое-то время его транспортные суда в одиночку ходили, без опаски. А тут уже у них и морской и воздушный эскорт, разведка и оповещение, хорошо поставленные.

Ну ничего. Командир принимает решение совершить торпедную атаку из подводного положения. Вышли на цель удачно — курсовой угол 90°. Залп двумя носовыми. Хорошо пошли. Сторожевики, конечно, торпедный след заметили. И что? Врассыпку бросились — один к «весту», другой к «осту». У нас так не бывало. У нас бывало по-другому. Вот капитану нашего тральщика Героя дали. Он свой корабль под немецкую торпеду подставил, которая на наш эсминец шла. А у нас их в ту пору на флоте всего восемь было. Да что тральщик. Грудью на амбразуру ложились. Горящие самолеты на врага направляли. Под танки с гранатами бросались. Я вот за всю войну ни разу не слыхал, чтобы, к примеру, фашист-ас на таран пошел. А уж чтоб на амбразуру или под танк — не бывало такого, не тот человек немец.

Впрочем, утверждать не стану. Разные солдаты были и у нас, и у них. Наверняка и среди них были такие, что жертвовали собой ради товарищей по оружию, ради победы в бою. Просто не слыхал об этом. А воевали немцы умело, что и говорить, враг был очень сильный.

Сейчас, конечно, доказывают… некоторые, что мы немцев своими трупами завалили. Что, мол, неоправданные жертвы. Солдата не ценили, его жизнь — ничто. Не знаю… Знаю, что силком никого на амбразуры и под танки не гнали. А без жертв ни войны, ни победы не бывает…

Да… Обе торпеды поразили цель. Влепили ему хорошо. В самый мидель. Он тут же на борт лег и захлебнулся.

Взяли курс на «норд». Как говорится, за пределы видимости вражеских постов наблюдения. Ну и для последующего всплытия — аккумуляторы зарядить. Такая была техническая тактика: идем под водой, делаем атаку, а потом уходим подальше, миль за тридцать, заправляться. К новой атаке готовиться.

Дали радиограмму на базу. Радист от себя добавил: «Готовьте порося!» Это у нас, на подводном флоте, обычай такой сложился. Как лодка с победой в базу возвращается, так на подходе к пирсу холостым выстрелом салют дает, а экипаж в обед награждают жареным поросенком. По штуке за каждый вражий корабль. Мы иной раз с нашим Командиром и по три порося заслуживали.

Головко, командующий флотом, сперва вроде бы ворчал, а потом своим приказом этот обычай закрепил.

Да… Идем. Подводным ходом идем. Настроение — праздник. Наш одессит на гитаре наяривает, «Кирпичики» исполняет. Нескромная такая песенка, блатная. Но веселая.

Ну, а тут уж одесские уркаганы. Раздели их до исподнего («Дама в трусиках, в панталончиках…») и совет добрый дали — как им домой добраться, босиком, в трусиках. «Вы по камешкам, по кирпичикам доберетесь спокойно домой».

Озорная песня. Но тут Штурман вошел и кулаком Одессе погрозил. Тот большие глаза сделал, струны ладонью прижал, а потом нашу, родную, запел:

— Другое дело, — одобрил Штурман. И добавил в шутку: — Да не ори ты так. Как бы немец тебя не услыхал. Разбежится со страху — с кем воевать будем?

Вот тут и грохнуло — кормой минреп зацепили и мину к себе притянули. Это, конечно, наша промашка была. Точнее — не промашка, а просчет. Мина — оружие страшное. Лодка под водой вслепую идет — наудачу. Поэтому у нас такая тактика была: преодолевать минные заграждения на предельной глубине, метров на девяноста. Тогда, даже если и зацепишь минреп, не страшно. Даже если рванет мина высоко над тобой — и всего-то тряхнет лодку без всяких повреждений. Ну, плафон с подволока сорвется, пробка посыплется, лампочки полопаются, кто-нибудь шишку набьет. А серьезного ничего нет.

А тут у нас по курсу подводная гряда ожидалась, потому шли на двадцати метрах глубины — вот и нарвались.

Ну что? В кормовой отсек вода хлынула. Мы его заблокировали, давление в него дали и аварийно всплыли. Смотрим — дело худо. На плаву держимся, а хода нет. И не будет. Своими силами нам рулевое не исправить, винты не заменить. Полная беспомощность. А вражий берег — вот он, в пределах видимости. Да и воздушная разведка у немца хорошая была. В общем, мы как комар на ладони. Только прихлопнуть осталось.

Но пока мы об этом не думали — боролись за живучесть нашей «Щучки». Хорошо еще — не штормило, да к тому же снег пошел. И надежно нас от немца спрятал.

Авралим на палубе, внутри стараемся, а уже мысли-то о другом: а что дальше? Выбор-то в судьбе — небогатый. Или к немцам прибьет, или нас с воздуха расстреляют. Беспомощность и беззащитность. Что хуже бывает, не знаю. Что на войне, что в мирной жизни…