Но и тех, кто попал в пантеон, не всегда можно назвать счастливцами. Их стихи порой нужны авторам лишь для того, чтобы проиллюстрировать какую-то деталь, вовсе не составляющую существенного элемента их текстов. Так, например, Дарья Суховей упоминается в связи с тем, что ставит названия стихотворений в угловые скобки.
«Проблемный подход», заявленный авторами, обещает читателю ряд увлекательнейших вариаций основной темы — «Поэзия и музыка», «Поэзия и живопись», «Поэзия и философия». Я бы еще добавил раздел «Поэзия и медицина», где рассмотрел бы стихи про сердце, стихи про рак (их наберется на целую антологию) и отдельно — стихи про болезни психики. И только возрастные ограничения, думаю, помешали включить в учебник насущнейший раздел «Поэзия и разные вещества».
Чего не видит «проблемный подход»? Как ни странно, поэтов. То есть, стихов в книге предостаточно, поэтических имен тоже, а вот поэт как личность в ней отсутствует. Даже об известных объединениях поэтов, таких как обэриуты, рассказано лишь мелким шрифтом в сносках, сведения же об отдельных поэтах и вовсе отрывочны и случайны. Это, мне кажется, не облегчает задачу привития к постсоветскому дичку как классической розы, так и актуальной орхидеи.
Впрочем, любые пожелания авторам столь титанического труда обречены оставаться в тени глубокой благодарности им.
Учебник «Поэзия» — проект, интересный своей амбициозностью. Не могу не согласиться с предпосылкой о том, что знание школьного учителя и условного студента первого курса о том, что такое поэзия и какие проблемы в связи с нею вообще обсуждают, — это знание нужно расширять и усложнять. И нужно заметить, что попыток сделать это в постсоветский период почти нет. В этой ситуации амбициозность оправдана и необходима. Тем более что сегодня вообще мало кто задается вопросом о том, с чем именно, с каким знанием о поэзии нужно идти в школу. Уверен, что опыт учебника «Поэзия» будет учитываться всеми, кто будет пытаться решить те же задачи.
В таких проектах интересна не столько оригинальность мысли на отдельных коротких отрезках, сколько система, которая в результате складывается. И здесь есть интересные находки — например, не ожидаешь, что ни на что, казалось бы, не претендующая главка о том, что поэзия бывает профессиональной, любительской, народной и наивной поэзией, даст оригинальный исторический очерк того, как переплетались указанные традиции в русской поэзии XX века. Впрочем, сюжеты в обсуждении здесь скорее обозначаются, чем разрешаются, — например, в параграфе о традиционной и новаторской поэзии ставится задача не показать, в чем разница между ними, а, скорее, продемонстрировать диалектику восприятия новаторского и традиционного.
Очевидно, что одной из задач проекта было разметить пространство поэзии таким образом, чтобы в нем могли существовать и те явления современной поэзии, статус которых может оспариваться. Не могу пока судить о том, насколько деликатно это сделано, — ознакомился с книгой пока поверхностно — но с такой задачей в принципе согласен. Личных иерархий — как чисто традиционных, так и откровенно вызывающих — уже достаточно — нужно пытаться вырабатывать язык, который бы описывал пространство поэзии в целом.
Но, безусловно, для людей искушенных, для тех, кто имеет свое понимание того, что собой представляет круг вопросов, связанных с поэзией, результат получился заведомо противоречивым.
Отмечу пока только такую мелочь как полное отсутствие каких-либо указаний на филологические источники, а также цитат из них. Нельзя сказать, что подобная работа несовместима с задачами массового издания. В качестве примера можно привести самый популярный вузовский учебник «Теория литературы» В.Е. Хализева — издание выдержало, кажется, девять изданий и славится как раз доступностью в сочетании с основательной проработкой основной литературы. Отсутствие каких-либо предшественников в существенной степени реферативном издании создает парадоксальное ощущение — очевидно, что авторы работают с устоявшимися концепциями поэзии и отдельных ее аспектов, но при этом они не признаются, с чьими именно. Тем самым авторы подставляются дважды: они невольно выдают чужие концепции за свои — и достойные, и явно уязвимые. А ведь изучение поэзии — это все-таки слишком большая отечественная филологическая традиция, чтобы фигура умолчания о ней имела право на существование.
На мой взгляд, составители учебника сделали огромное дело: доходчиво и толково рассказали, что такое поэзия и из каких компонентов складывается поэтический текст. Ни в одном учебнике по теории литературы — от В. Е. Хализева до Н. Д. Тамарченко и др., ни в одном поэтическом словаре мы не найдем такой детальной и всесторонней проработки всех аспектов, которые так или иначе связаны с поэзией: теоретических и непосредственно контекстуальных, учитывающих и историю литературы, и текущий литературный процесс. В этом плане ощущается академизм издания — оно было подготовлено Институтом языкознания РАН под руководством доктора филологических наук Наталии Азаровой, — но в то же время академизм здесь не означает следования канонам и шаблонам. Учебник примечателен тем, что его авторы, не ломая литературоведческой традиции, даже весьма бережно работая с ней, уходят от классических схем и штампов, являют модернизированный взгляд как на теоретические вопросы, так и на русскую поэзию ХVIII — ХХI вв. И здесь, конечно, играет огромную роль авторский состав, куда вошли не только ученые, но и поэты и культуртрегеры Дмитрий Кузьмин, Кирилл Корчагин, Евгения Суслова.
Резонный вопрос: кто будет читать этот учебник? В аннотации заявлено, что он рассчитан на школьников и студентов первых курсов гуманитарных факультетов. Честно говоря, книга написана так, что от чтения сложно оторваться: живой язык, проблематизация как прием, яркие примеры. Наконец, сами поэтические тексты, сопровождающие практически каждый параграф. У нее есть все шансы стать филологическим бестселлером.
Конечно, специалисты найдут в издании некоторое количество неточностей и огрехов. Приведу один пример. На с. 76 утверждается, что «тема любви не поощрялась в советской официальной литературе 1930-х гг.», запрет на любовь «был ослаблен в годы войны». Однако в советской литературе с темой любви был полный порядок — в любом соцреалистическом романе она фигурировала. Другое дело, что в советской поэзии, начиная с эпохи Первой пятилетки, доминировала производственная тематика и, действительно, авторам, усиленно воспевающим заводы и радость социалистического строительства, было как бы не до любви. Однако тренд поменялся отнюдь не в годы войны, а в середине 1930-х, когда появился запрос на молодую комсомольскую поэзию, которой никто не запрещал быть лиричной, и она таковой была (исхожу из своих наблюдений за уральской словесностью 1930-х, а Урал с его производственными мощностями и ролью в сталинской индустриализации — регион показательный).
Но нет смысла придираться к частностям, задам другой очевидный вопрос: какую цель преследовали авторы учебника? Помимо основной, имеющей в виду всесторонний охват всего того, что относится к поэзии, выделяется еще и иная, очень жестко заданная цель: ревизия поэтического наследия и актуализация определенной части современной поэзии. С классикой — от Пушкина и Мандельштама до Бродского и Д. А. Пригова — как-то все кажется в порядке, вопросы здесь могут возникнуть только у людей, мало знакомых с русской поэзией. Что касается современности, то обширный пласт примеров и текстов, введенных в учебник, неизбежно отражает предпочтения авторов, то есть того поля поэзии, центром которого является журнал «Воздух» и проекты Д. Кузьмина и К. Корчагина. Это поле широкое, но, как бы мы ни симпатизировали авторам учебника, не всеохватное. Мне, например, не хватило в издании хотя бы одного текста Дениса Новикова или упоминания современных уральских поэтов (помимо любимых мной Андрея Санникова, Виталия Кальпиди и Василия Чепелева), — хоть тех же тагильчан: Е. Туренко, А. Сальникова, Н. Стародуцевой и Е. Симоновой. Избирательность примеров делает учебник уязвимым, и, думаю, вызовет многочисленные нарекания со стороны литераторов и исследователей современной поэзии, которые имеют альтернативный взгляд на текущие процессы.
Прежде всего, конечно, аплодисменты. Умеренные, но искренние. Учебника поэзии у нас не было. Были учебники по истории поэзии. Какие-то методички и хрестоматии. Учебника не встречал. В Штатах, например, такой продукции более чем достаточно. Интересующиеся могут убедиться, загуглив poetry textbook.
Второе. Учебник сделан добротно. С солидной теоретической частью, со стихотворными примерами. Написан не просто литературоведами и стиховедами, но поэтами. Поэтами, стилистически мне не близкими; в данном случае это не так важно. Поэзия для авторов не просто научный объект; они знают и видят ее изнутри.
Третье. Предпринята важная попытка связать классику с современной поэзией. Не просто добавив, как это обычно делается, к школьному канону пару-тройку современников, более-менее беспроигрышных. В учебнике «современники» играют наравне с «классиками». Почти вперемешку. Блок — и тут же на соседней дорожке Галина Рымбу. Или Бродский — и прямо следом Никита Сафонов. Лига «современников» у меня, правда, особого энтузиазма не вызывает. Но это, опять же, другой разговор. Как бы и ожидалось, что авторы будут преимущественно круга «Воздуха» (плюс несколько «посторонних» для отведения обвинений в субъективизме). Кто пишет, тот и заказывает музыку. Не нравится — пишем другой учебник. Со своими «Юриями Милославскими».
Четвертое… Тут аплодисменты несколько гаснут, поскольку стоит сказать об «отдельном недостатке». Он, на мой взгляд, действительно, один.
А именно — не совсем понятно, для кого предназначен этот учебник.
«Для старших классов школы», как сказано в аннотации? Пытаюсь представить себе старшеклассника, одолевающего этот почти восьмисотстраничный опус магнум… Даже студента («Учебник также ориентирован на студентов первых курсов гуманитарных факультетов…») представляю с большим трудом. На каких студентов-первокурсников он ориентирован, в каких филологических оранжереях эти вундеркинды должны произрастать? Позволю усомниться, что все это прочтут даже преподаватели. На кого тогда? На начинающих стихотворцев? См. выше.
Написан учебник не то чтобы мудрено (заметно, что авторы старались писать попроще), но слишком уж многостранично и многословно. Добротность перерастает в стремление охватить все и сказать обо всем. И о поэтической идентичности, и о пространственно-временных структурах, и о грамматике, и о семантике… К тому же — длинным монологическим нарративом. Понятно, что в случае с поэзией использование схем, блоков и булет-поинтов и прочих современных средств подачи материала не всегда возможно. Но как-то учитывать методический аспект, когда пишешь учебник, все же стоит.
В свое время Алексей Пурин назвал евтушенковские «Строфы века» Царь-книгой — по аналогии с никогда не стрелявшей Царь-пушкой. Или с никогда не звонившим Царь-колоколом. Теперь, похоже, вышел Царь-учебник.
Буду рад, если окажусь неправ. Если его будут покупать не только стихотворцы, чьи стихи в нем процитированы, и не только сочувствующая группка филологов. И, главное, читать. В конце концов, других учебников поэзии у нас пока не предвидится. (Можно, конечно, задаться вопросом, а нужен ли вообще учебник поэзии, — но это уже тема для другой дискуссии…)
Цель и суть учебника «Поэзия» определена в первых строках первой главы: «Как и многие другие важные вещи в жизни — воздух, например, или любовь, — поэзия не совсем то, чем она кажется». В самом деле, девятисотстраничную книгу для пытливых старшеклассников о воздухе целесообразно было б построить именно так: раздел о химическом его составе, раздел о роли в жизни, глава о воздухе в литературе, рассказ о критериях качества этого самого воздуха и т. д. Вот и в новом учебнике феномен поэзии рассмотрен с разных сторон.
Однако уже на двадцать первой странице книги этого пытливого старшеклассника, кой и заявлен в качестве целевой аудитории, ждёт маленький культурный шок. Глава 2.1. предлагает делить поэзию на два типа: нарративную и лирическую. И утверждает, что «оба этих типа поэзии существуют с древнейших времён…». А школьник, повторим, пытливый. Стало быть, он в рамках расширенного курса школьной программы уже читал статью В.Г. Белинского «Разделение поэзии на роды и виды». Или даже по совету хорошего учителя заглядывал в «Поэтику» Аристотеля. И знает, что более типическим представляется деление поэзии на эпическую, лирическую и драматическую.
Предположим, что учебник раскрыл не школьник, но первокурсник-филолог. Он, согласно аннотации к учебнику, тоже входит в потенциальный круг читателей. Первокурсник этот может быть знаком с работой Гёте и Шиллера «Об эпической и драматической поэзии». Там распределение типов поэзии было сходным с предлагаемым авторами учебника. Зато первокурсник вполне уже может знать, что сам термин «нарратив», хоть и восходит к латинскому «narratio», хождение получил не более полувека назад. При дальнейшем ознакомлении с книгой удивление читающего будет нарастать вплоть до момента, пока он не осознает, что этот учебник заключает в себе весьма оригинальную аксиоматику. По крайней мере, во многих аспектах сильно отличающуюся от традиционных представлений о литературе.
Например, связь поэзии и религии отнесена к разделу идентичностей. Т. е. «Религиозная идентичность» в применении к поэзии поставлена в тот же ряд, что и «Этническая идентичность», «Гендерная идентичность», «Социальная идентичность». Хотя более классическим было б, наверное, расположение главы «Поэзия и религия» в том же разделе, где представлены «Поэзия и наука», «Поэзия и философия». (Термин «классическим» в предыдущем предложении соотносится с понятием «Классическая немецкая философия»: Кант и Гегель рассматривали искусство в указанных выше соответствиях).
К новой аксиоматике можно отнести также подробное и тщательное рассмотрение ритмики стиха при почти отсутствующем упоминании о тропах. Очевидно, ритмический рисунок представляется авторам не в пример важнее риторических фигур. Кроме того, в книге указано весьма немного жанров поэзии, а вот место её внутри мультимедийного целого проанализировано весьма тщательно. Есть и другие отличия от традиционных взглядов на описание поэзии.
Так вот: здесь возникает та самая точка бифуркации, о которой так любили говорить специалисты по термодинамике, а теперь любят говорить социологи. Если принять вот эту аксиоматику, то учебник становится до безупречности логичным во всех разделах. В частности, очень тщательно подобраны примеры к блокам «Читаем и размышляем». Именно с точки зрения написания учебника из «здесь и сейчас». Те, кому более мил диахронический подход, пожалуй, окажутся удивлены обилию текстов, созданных в последние лет шестьдесят, и преобладанию оных над признанной классикой.
Но вот один аспект объективно неясен: кому всё-таки предназначен этот учебник? Молодым людям, желающим разобраться в этом аспекте культуры на уровне хорошего читателя или будущим поэтам-филологам-культуртрегерам? Прямого ответа авторы не дают: «Значит ли это, что если ты не пишешь стихов, то и читать стихи бесполезно? Безусловно, нет: ведь для того, чтобы знать толк во вкусной еде не обязательно хорошо готовить. Что обязательно — так это постоянно тренировать вкус, пробовать разное и сравнивать. Зато справедливо обратное: если ты не читаешь стихов, то и писать их бесполезно…».
Впрочем, школьники — читатели научно-популярной литературы, — далеко не всегда становятся специалистами в тех областях, которыми интересуются на грани школы и ВУЗа. Тут скорее может огорчать ограниченность выбора: этот учебник — единственное с незапамятных времён пособие для желающих разобраться в современной поэзии. Но это уж, конечно, претензия не к авторам. Как и не к ним претензии относительно тех или иных субъективностей в тексте книги. Пристальный и заинтересованный взгляд в гуманитарных исследованиях субъективен всегда. Даже если структура учебника напоминает структуру книги естественнонаучной.