В 1900 году, когда было написано это стихотворение, поэзия редко замечала человеческое тело. Коневской решается ввести тело в поэзию, утвердить его как одну из важных тем, и поэтому ассоциации с торжественной одой, которая призвана воспевать величие монарха или божества, оказываются особенно важны: тело представлено здесь как нечто торжественное, достойное удивления и восхищения.
Особое место в русской поэзии занимает
Этим фрагментом заканчивается роман Владимира Набокова «Дар» (1937), и в романе он представлен в виде прозаического абзаца[16]. Писатель таким образом скрывает от читателя не только стихотворную природу, но и строфику этого текста, отсылающего к пушкинской традиции. Такую графическую организацию стихотворения обычно называют мнимой
Набокову принадлежат и другие эксперименты с онегинской строфой. Например, в «Университетской поэме» (1927) он воспроизводит пушкинскую схему рифмовки в обратном порядке:
От всех этих строф отличается другая крайне важная для европейской поэзии строфа — терцина (ит. terza rima — ‘третья рифма’). Терцина — ограниченная только размерами стихотворения вереница рифмующихся друг с другом строк, но эта рифмовка подчиняется особому правилу: первая строка рифмуется с третьей, вторая — с четвертой и шестой, пятая — с седьмой и девятой, восьмая — с десятой и одиннадцатой и т. д. Общая схема такой рифмовки: aBa BcB cDc DeD eFe и т. д. (или AbA bCb CdC и т. д.). В терцинах обязательно соблюдается правило альтернанса. Терцинами была написана «Божественная комедия» Данте, и поэтому любые стихотворения, в которых используется эта строфа, ассоциируются с этим произведением. Поэма Данте существует на русском языке в переводе Михаила Лозинского, который вместо силлабического размера оригинала использовал 5-стопный ямб:
К сложным строфам примыкают также так называемые
Сонет может быть
Эти два типа отличаются друг от друга схемами рифмовки. Французский тип сонета наиболее употребителен в русской поэзии: такой сонет состоит из двух катренов (четверостиший) и двух терцетов (трехстиший). И катрены, и терцеты обычно пишутся на две рифмы. При этом предпочитаются сочетания либо охватной рифмовки в обоих катренах (
Сонет
В русских сонетах чаще всего используется 5-стопный ямб (аналог итальянского и французского 10-сложника, а также английского 5-стопного ямба). Если сонеты пишутся другими размерами, это сразу воспринимается как вызов традиции. Несмотря на все разнообразие рифмовок в сонете, мы сразу понимаем, что перед нами сонет, а не другая форма: причина этого в том, что во всех сонетах самые главные особенности формы остаются неизменными — в нем всегда 14 строк, и он всегда состоит из двух катренов и двух терцетов (таких сонетов настолько много, что некоторые авторы в порядке эксперимента отступают даже от этих правил).
До сих пор речь шла только о рифмованных стихах. Однако когда речь идет о строфике, необязательно имеется в виду рифмовка. Например, о некоторых переводах из древнегреческих и латинских поэтов, а также о подражаниях им говорят, что они написаны сапфическими или алкеевыми строфами, но эти строфы обычно не имеют рифм:
Сапфическая строфа — это четверостишие, каждая строка которого написана в соответствии с определенной схемой ударений (11. Метрика): первые три строки должны укладываться в схему
, а четвертая строка — в схему
, то есть совпадать с двухстопным дактилем.
Хотя в таких строфах нет рифмы, в них регулярно чередуются разные размеры. Если попытаться в наиболее общем виде сформулировать, что такое строфа, то можно сказать, что это минимальная единица такого чередования. Другими словами, там, где последовательность размеров начинает воспроизводиться заново, располагается граница между строфами.
Это чередование необязательно должно быть таким сложным, как в сапфической строфе, — напротив, оно может быть очень простым:
В стихотворении Николая Гумилева нет рифм, и все оно написано одним и тем же размером — 4-стопным ямбом, но в нем упорядочены окончаний строк: первые три строки имеют дактилические окончания, четвертая — мужское, затем эта последовательность повторяется. Минимальная единица чередования — четыре строки, следовательно, стихотворение состоит из четырехстрочных строф (четверостиший).
Не все стихи делятся на строфы. Например, в классическом размере стихотворной драматургии белом 5-стопном ямбе не только отсутствуют рифмы, но и чередование окончаний никак не упорядочено. В таком стихе нельзя выделять строфы, потому что нельзя говорить ни о какой регулярности. Однако в таких случаях поэт может подчеркивать элементы композиции стихотворения, разделяя его части пробелами, вводя «строфы», которые существуют только визуально, а не обусловлены метрической структурой стихотворения. Эта особенность белого стиха характерна и для верлибра: поэт может делить стихотворение на графические строфы по разным принципам — в зависимости от своей задачи. Такие строфы в верлибре называются
Это стихотворение написано свободным стихом, но оно разбито на строфоиды, и последняя строка каждого немного сдвинута вправо. Завьялов относится к тем поэтам, для которых крайне важна античная традиция, и в этом стихотворении он намекает на античную поэзию с помощью графики: строфоиды стихотворения напечатаны так, как обычно печатаются строфы сапфического стиха. Это подчеркивается тем, что концы предложений совпадают с концами строфоидов, как и в русских имитациях этой античной формы.
В стихотворении Завьялова графическое разбиение подчеркивает синтаксическую структуру текста и напоминает читателю о классической поэзии, однако строфоиды в верлибре далеко не всегда устроены так — каждый поэт сам устанавливает для себя те правила, которые определяют внешний вид текста (14. Графика стиха).
Читаем и размышляем 13
ТАКЖЕ СМ.:
Владислав Ходасевич (10.3),
Михаил Лермонтов (10.4),
Николай Байтов (12.3),
Олег Юрьев (15.3),
Михаил Сухотин (17),
Осип Мандельштам (18.2.2),
[16] В романе этот отрывок выглядит так: «Прощай же, книга! Для видений — отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, — но удаляется поэт. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть. судьба сама еще звенит, — и для ума внимательного нет границы — там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, — и не кончается строка».