– С мамой, бабушкой и собакой.
– Ясно, – говорю я и затягиваюсь.
Лукьянов долго смотрит на меня, не моргая. Потом, что-то вспомнив, выходит из комнаты.
Я смотрю на Скворцова и Медведева – уже по фамилиям все становится ясно: берлога и скворечник – не больше. Арсентьев в плеере, непосредственно ковыряя в носу, пьяно жует бутерброд.
– Арсентьев! – отвлекаю его я от жевания.
– А? – протягивает он и из его рта валится хлеб.
Меня начинает тошнить – я иду в туалет. В туалете, обливаясь потоками теплых слюней и слез, стоит Урюкова. По ее запястью течет кровь. В дрожащей руке лезвие.
– Фу… – вырывается у меня.
Пьяная Урюкова, вымазав меня своей кровью, рыдает у меня на коленях. Я мутно сижу на унитазе.
– Не могу больше жить… – рыдает белая Урюкова, – мать видеть не могу, страну не могу, Пашку…
Трансформатор работает.
– Одиноччество… – выдыхает Урюкова.
Потом я трезвею. Высвободившись из под полуобморочной Урюковой, иду вызывать «Скорую».
23…
Урюкову загружают в машину. Мы стоим на улице.
– Хата обломалась… – Лукьянов грустно глядит на санитаров.
– Да… Облом… – Медведев смотрит на небо.
На небе туча – она смотрит на Медведева.
– Пойдемте ко мне? – предлагает Скворцов.
«Пойти к Скворцову» означает снова набиться в Ауди.
– Че делать – то? – Безразлично комментирует Бардина предложение.
Начинается дождь. Ауди стоит неподалеку. Медленная «Скорая» тщетно пытается развернуться между припаркованных во дворе машин. Теперь мы смотрим на нее через лобовое стекло.
– Да… – Бардина глядит на «Скорую», – Надо было так Урюковой упиться…
– Может у нее горе… – так же задумчиво Лукьянов.
– Какое горе? Квартира, деньги родители высылают… Урюкова просто в образе.
– Давайте поедем в Крым пока тепло… – предлагаю я.
– Давайте слушать музыку – я аккумулятор зарядил. – Скворцов врубает магнитофон на полную.
– Я вина все же заначил… – радостно кричит Лукьянов, доставая бутылку из кармана.
Мир начинает двигаться в ритме нашей музыки.
24…