Дорогая Массимина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– О чем? Расскажи.

В купе с ними ехали еще два пассажира – монахиня и пожилой крестьянин. Монахиня снисходительно улыбалась. Массимина подалась вперед и взяла Морриса за руку.

– А что у нас будет на обед?

– Может, стоит отметить это событие в ресторане? Собственно говоря, именно об этом я и думал.

Нежный лоб Массимины пересекла складка.

– Мне кажется, следует аккуратнее расходовать деньги, Морри. Если мы хотим их растянуть подольше.

– Но первый наш день все-таки надо бы отпраздновать. – Моррис уже предвкушал роскошный, упоительный обед. Он толком не ел целую вечность.

Но Массимина упорствовала. Достаточно купить хлеба с сыром и просто перекусить. Можно устроиться на ступенях Старого Рынка, жевать бутерброды и бросать голубям крошки. Это будет прекрасно. (Судя по жалостливой улыбке монахини, он выглядел мягкотелым влюбленным!) Моррис внезапно почувствовал глухое раздражение. Он не собирается таскаться по всей Италии, сюсюкать на заплеванных ступенях исторических памятников и кормить вонючих крылатых попрошаек. Больше всего на свете ему ненавистны туристы, которые толпятся у достопримечательностей с рюкзаками и пакетами, набитыми сандвичами. Он с негодованием взглянул на Массимину, но сдержался. Нельзя привлекать к себе внимание.

– Как скажешь, cara, – буркнул он.

Старый крестьянин поднял взгляд и хмыкнул.

Перед ними расстилался день, который надо чем-то заполнить, огромная неясная пустота, где не за что зацепиться. Но пустота эта, казалось, не тревожила Массимину, которая деловито расправлялась с хлебом, сыром и дешевой ветчиной. Она была влюблена, она бежала из дома, весь мир для нее был внове, и у нее хватит сил, чтобы пережить еще тысячу пустых дней. Чтобы выглядеть посолиднее, Массимина заплела волосы в косы и уложила их на затылке: выпрямив спину, она сидела на древних ступенях, подставляя палящему солнцу нежную шею цвета слоновой кости.

Морриса переполняли скука и раздражение. До открытия церкви Святого Венца оставалось еще часа три, и делать было ровным счетом нечего. Он стряхнул с коленей крошки. Чемодан они оставили на вокзале в камере хранения, потому что Массимина наотрез отказалась взять такси до центра города. Она пожелала пройтись пешком – поискать самый дешевый пансион, затем вернуться на вокзал (снова пешком!), забрать чемодан и отволочь его в пансион. Такая перспектива ввергла Морриса в беспросветное уныние. Солнце палило все сильнее, воздух раскалялся, не было ни малейшего ветерка. Да уж лучше спустить миллион на недельный кондиционированный комфорт, чем растягивать его на знойно-душный месяц.

– Нам придется купить тебе кое-какую одежду, – сказал он, но Массимина решительно покачала головой.

Если есть умывальник, где можно постирать одежку, ее все устраивает. Если стирать ночью, то к утру белье высохнет (просто поразительно, до какой степени изнеженные богатеи жаждут лишений). Массимина положила голову на колено Морриса.

– Чудесно вот так уехать из дома!

– Давай переберемся в тень, – отозвался он. – А то я скоро изжарюсь.

– Мы можем подняться на гору Берико и полюбоваться городом.

Но на этот раз Моррис уперся, потребовав холодного пива, и Массимина со смешком уступила, заметив, что это очень по-английски.

В баре Массимина принялась рассуждать о религии, чтобы намекнуть (как вскоре догадался Моррис) на свое отношение к сексу. Она – ревностная католичка. Она помогает собирать старую одежду для нуждающихся детей. Через месяц, когда они проверят свои чувства, а ей исполнится восемнадцать, они отправятся к священнику, тот их обвенчает, и после этого они смогут спать вместе, а Моррис найдет работу в другом городе. Когда же они станут семьей, мама поупрямится еще немного и сдастся, ведь у них к тому времени появится ребеночек, – мама обожает детей, и тогда все будет в порядке. Моррис представил, как его собственная мать твердит примерно те же глупости отцу, с той лишь разницей, что папочка при этом, несомненно, шарит у нее под лифчиком.

И все же болтовня Массимины сулила передышку.

– Моя мать была католичкой, – сообщил он после пары кружек пива. – Может, нам следует пойти в церковь и помолиться… Сам я не религиозен, но ничего не имею против того, чтобы ты помолилась за нас. Если хочешь, конечно.

Теперь Массимина наверняка объявит крестовый поход за его обращение в веру. Перед столь романтичной перспективой она уж точно не устоит и бегом помчится в церковь.

В церкви Святого Венца царили полумрак и тишина, лишь слабое эхо от шарканья ног редких туристов отдавалось под высокими сводами. Человек двадцать молились, наполняя пыльный, пахнущий ладаном воздух еле слышным шелестом. Массимина перекрестилась и преклонила колени. Моррис на мгновение залюбовался ее грацией. Он потянул девушку за собой к левой стороне нефа.

– Там есть одна картина, на которую стоит взглянуть, – прошептал он.

– Я не знала, что ты интересуешься искусством.

– Еще как интересуюсь!

Разумеется, нужная скамья была занята! Моррис не мог поверить своим глазам. Старуха в черном, нагло рассевшись на его месте, что-то бормотала себе под нос и энергично крестилась. Дьявол! Моррис повернулся к картине Беллини, с отвращением чувствуя, как Массимина в исступленном восторге сжала его руку. Ладонь у нее была потной. Картина не представляла собой ничего особенного: Христос выходит из вод Иордана; руки воздеты к небу, откуда изливается яркое сияние, на заднем плане – толпа, пялит глаза, словно кучка идиотов, во главе с Иоанном Крестителем. Старуха будто приросла к скамье.

– Давай помолимся, – прошептала ему на ухо Массимина, привстав на цыпочки.

Моррис подвел ее к скамье за спиной старухи, а сам принялся осматривать туристов, пытаясь определить, нет ли среди них какой-нибудь подозрительной личности. Вроде нет…

Массимина села и подалась вперед. Моррис покосился на нее и проделал то же самое. Но скамьи отстояли друг от друга слишком далеко, чтобы дотянуться до днища переднего сиденья. Вот дерьмо. Ну почему он не подумал о такой мелочи? Глаза Массимины были плотно закрыты, губы шептали беззвучные слова. Пять минут, десять. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Нет, ну это уж совсем глупо. Девчонка молится уже пятнадцать минут, словно у ее Боженьки есть желание слушать всю эту чушь о проваленных экзаменах, загибающейся бабке, о побеге из родимого дома, еще небось спрашивает, стоит ли пожертвовать своей добродетелью, с нее станется.