— Я чуть было не ушла. Пока Тото мне открыл, я прямо обзвонилась, а не успела постучать в стекло, как появляется Тото, весь белый от испуга, я уж подумала: «Боже мой, кто-то, наверное, заболел», так ведь нет, он ко мне подходит на цыпочках, мол, Берто спит после обеда и чтобы я не шумела.
—
— А вдруг принесут телеграмму, когда звонок отключен?
—
—
— Ужасно его боится? Ну я и сидела с ним, пока ты не встала, он тихонько себе играл, собирал домики, ведь таких игрушек, как у Тото, ни у одного мальчика в Вальехосе нет, я в Буэнос-Айресе видела, сколько стоят эти игрушки.
—
— Страшно дорогие. Не знаю, говорит ли тебе Берто, во что они ему обходятся.
—
— Хауреги мне ничегошеньки не говорил.
—
— В Тукумане, в последнюю поездку.
—
— Умопомрачительный, есть такие странные мужчины, они всегда заняты, неразговорчивы, мучаются дикой головной болью, а еще любят сидеть молча рядом с тобой и держать за руку.
—
— Нет, он знает в Тукумане лучших людей, в кафе тысячу раз вставал из-за стола: то звонил по телефону, то здоровался с кем-нибудь из прохожих.
—
— Без ума от меня, говорил. Говорил, что никогда не видел такой фигуры, как у меня.
—
— В какой-то притон на окраине. На коленях умолял, я бы ни за что не поехала.
—
— А красная бы не подошла?
—
— Раскапризничался, все ныл, чтоб ты купила себе бирюзовую, продавцу не давал слова сказать.
—
— Лучше не надо, такие не отстанут, пока ты не купишь хоть что-нибудь — темно-коричневую! сама знаешь продавцов.
—
— Я на кухне возилась с блинчиками, слышу — сейчас будет тарарам: «мам, купи себе бирюзовую, она самая красивая, мам», а Берто заладил «нет» да «нет», это ж надо какой нервный!
—
— А тот свое талдычит: «пап, пусть мама купит себе эту», ну Берто и взорвался.