— Но если не сознается, тогда уж все сорок четыре вида пыток при эмире ничто в сравнении с нашими! — пригрозил Окилов, положив руку на рукоятку револьвера.
— Вопросы у нас простые, — сказал Асад. — Кто вас послал сюда? Кто о нас сведения доставляет? Каковы цели наших врагов? Что они задумали? Все!
Казалось, что слова эти не дошли до Сайда, он словно ничего не видел и не слышал, только тяжело дышал и иногда скрипел зубами. Голова раскалывалась от боли.
Он задыхался от запаха крови, собственной крови… Воздуха, хоть капли свежего воздуха жаждал он.
Увидев, в каком он сейчас состоянии, Асад многозначительно посмотрел на Окилова. Тот понял этот взгляд и сказал:
— Не сомневаюсь, что Сайд Пахлаван сообразит, чего мы от него хотим. Он не младенец и знает, что от нас не отвертеться. Сейчас его наши джигиты немного помучили, и он не мог поразмыслить как следует… Если позволите, оставим его в покое… Пусть он хорошо продумает свое положение и, если хочет остаться в живых, пусть признается во всем… И мы его простим…
Правильно, — согласился Махсум, — пусть докажет чистосердечным признанием свою верность… Можно извлечь из него пользу, и немалую… Уведите его и оставьте — пусть думает! Сайда Пахлавана волоком потащили в подвал.
Воздаете ли вы должное моему чутью? — спросил Окилов Асада, когда они остались одни. — Не зря моего отца называли — умный, мудрый…
— Я восхищен вами!
Но на сердце у меня черно. Так ошибиться! Это проклятый Наим виноват, поручился за него!.. А теперь сам наказан. Как он там?
— Обезумел! Все лицо распухло, лежит, ничего не соображает, кулачищи Пахлавана нанесли жестокие удары.
— Надо отправить в больницу.
— Отправили… Но раньше надо решить важный вопрос.
— Что еще? — встревожился Асад. Сейчас у него был вид человека, загнанного в угол грозящей опасностью.
— Этой же ночью нужно решить, что нам делать с Хайдаркулом. Как только он узнает об аресте Сайда, он начнет действовать… Новая беда свалится нам на голову.
Асад призадумался.
— И тут ты прав! Но сделать это очень трудно. Хайдаркул человек заметный. За время пребывания у нас он завоевал авторитет у наших джигитов. Да и в центре спохватятся. Если мы арестуем Хайдаркула, придется действовать в открытую, а это значит вступить в борьбу с ЧК, с партией.
— Но и на свободе оставить его нельзя. В таком случае мы должны сдаться.
— Подумаем, подумаем… Позовите Исмаг джана, — хмурясь, приказал Асад.
В тот же вечер, после долго длившегося собрания членов женского клуба Фируза зашла в свой кабинет, чтобы собрать вещи и отправиться домой. Но тут, постучавшись в дверь, вошел Насим-джан.
— К вам теперь проникнуть трудно, — сказал он, улыбаясь, — сколько я ни убеждал милиционера, не впускал… К счастью, появилась Отунчахон, она поручилась за меня, и он разрешил… А я уж было уйти собрался…
— Да, государственное учреждение не шутка, — рассмеялась Фируза, — сам Центральный Исполнительный Комитет Бухарской Народной Советской Республики о нашем клубе печется. Это Абдухамид Муиддинов приказал поставить здесь караул. А сегодня нам подарили чудесный сад.
— О, поздравляю! Что за сад, чей он?
— Сад Каракулибая, что за воротами Имама. Прекрасный сад, много фруктов, воды сколько хочешь…
Летом наши девушки там отдыхать будут…
— Прекрасно, прекрасно! — все так же улыбаясь, сказал Насим-джан, но Фируза заметила, что он чем-то взволнован, порывается заговорить о другом.
— Ну, скажите, с каким вы ко мне делом? Чем могу служить? — спросила она.
— Нет, зачем же служить? Просто мне совет ваш нужен… Тут такое дело… Оим Шо совсем обезумела, покоя мне не дает, не знаю, как и быть…
Окил» по-таджикски значит «умный, мудрый».
— Ну и хорошо! Теперь женщины равноправны с мужчинами! — задорно сказала Фируза.