– Нет.
– И отойдите от стены. Вы пачкаете ее кровью.
– Я ее потом покрашу.
– Почему у вас столько крови?
Я рассказал ей о своих синяках, царапинах, ранах и ранках и скобах, поставленных медиками в больнице.
– Похоже, – сказал я, – часть из них выскочила со своего места.
– Понятно.
На несколько мгновений она, казалось, пребывала в нерешительности, что совершенно не подходило ее облику сильного, с твердой волей человека. Потом она сказала:
– Если желаете, я могу освободить вас от нашего соглашения.
– О? – изумился я. – Нет, отчего же, соглашение остается в силе.
– Я никак не ожидала, что вы так пострадаете.
Я моментально оценил ситуацию. Пострадал я или нет, серьезно или несущественно, было некоторым образом неважно. Я постарался забыть об этом. Нужно было сосредоточиться на чем-нибудь другом.
– Вы знаете, – спросил я, – кто подложил взрывчатку?
– Понятия не имею.
– Кто из Стрэттонов был бы способен на это?
– Никто.
– А как насчет Форсайта?
Ее лицо мгновенно сделалось жестким.
– Как бы там ни было, – отрезала она, – Форсайт никакой не эксперт по взрывам.
– Может быть, у него были причины нанять кого-то?
Помолчав, она проговорила:
– Не думаю.
У меня вспотел лоб. Инстинктивно я поднял руку, чтобы вытереть его, и закачался, отчего пришлось ухватиться за костыль, чтобы восстановить равновесие и не шлепнуться на пол. Тело обожгло болью, раны саднили с удвоенной силой. Я стоял, не двигаясь, не шевелясь, глубоко дышал, тяжелый момент миновал, я мог оставаться на ногах.
– Сядьте, – приказала Марджори.
– Это может оказаться еще хуже.
Она уставилась на меня. Я улыбнулся.
– Моим детям это кажется очень смешным.
– Но это совсем не смешно.
– Не очень.
Медленно, с расстановкой, она произнесла: