Мы медленно, необычно не торопясь, направились к конторе, по дороге нас догнал на своем драндулете Дарт.
– Привет, – непринужденно проговорил он, вылезая из машины. – Я что, первый?
Роджер объяснил ему ситуацию. Дарт удивленно поднял брови:
– Когда Марджори сказала о встрече, я посчитал само собой разумеющимся, что это здесь.
Дружески болтая, мы втроем продолжили путь. Дарт проговорил:
– Полиция вернула мне колеса, и знаете, что самое удивительное? Я еще на свободе. По-моему, еще немного, и я угожу за решетку. Они решили, что это я взорвал трибуны.
Роджер остановился и изумленно повернулся к нему:
– Вы?
– Знаете, вдруг мой автомобиль отозвался на травку, гашиш, опиум, навоз бешеной коровки, немытые ногти, в общем на что угодно. Их псы и пробирки буквально взбесились. От тревожной сирены стены заходили ходуном.
– Нитраты, – определил я.
– Вот-вот. Эту штуку, которой взорвали трибуны, привезли в моей машине. Между восьмью и половиной девятого, в пасхальную пятницу. Так они утверждают.
– Не может быть, – удивился Роджер.
– Вчера весь день трясли меня, как грушу. – Хоть Дарт и хорохорился, было видно, что он нервничал. – Всю плешь мне проели, бубнили одно и то же, где я взял эту дрянь, РЕ-4, или как она там называется. Спрашивали, кто мои сообщники. Кто эти люди? А я только таращил глаза. Попытался отшутиться. Мне сказали, что не видят повода для смеха, – он состроил печально-комическую рожу. – Меня обвинили в том, что я был в школьной военной организации. Господи! Это же было тысячу лет назад! Только подумать! Я им сказал, ну и что, какой в этом секрет? Год или два я промаршировал, чтобы ублажить деда, но никакого солдата из меня просто не могло выйти, я совсем для этого не подхожу. Извините, полковник.
Роджер махнул рукой. Мы все зашли в контору и стоя продолжали разговор.
Дарт продолжил:
– Они утверждали, что я определенно должен был научиться обращению с взрывчаткой в этой организации. Ну нет, сказал я. Я не дурак, чтобы изображать из себя идиота. Единственно, что я очень ясно помню, так это как мы карабкались на танк и как я боялся свалиться под гусеницы. Меня потом преследовали ночные кошмары. Ну и скоростъ! В общем, я сказал, что лучше им поговорить с Джеком, он там марширует и по той же причине, что и я, все еще ходит в школу, и его тошнит от всего этого. Его они не спросили, где берут все эти бум-тарарах штучки, а мне почти надели наручники.
Когда он замолчал, я спросил:
– Вы обычно запираете свою машину? Я имею в виду, кто еще мог приехать на ней в половине девятого утром пасхальной пятницы?
– Вы что, не верите мне, что ли? – обиделся он.
– Нет, я вам верю. Честное слово. Но если за рулем машины, вашей машины, сидели не вы, то кто же сидел в ней?
– У меня в машине не могло быть взрывчатки.
– Вам придется смириться с тем фактом, что она там была.
Он упрямо стоял на своем:
– Ничего об этом не знаю.
– Ну ладно… э… Вы запираете машину?
– Нечасто, нет. Когда она стоит у моих дверей, нет. Я сказал об этом полиции. Я сказал им, что, возможно, оставил в зажигании ключ. Сказал, что его мог взять кто угодно.
Мы с Роджером старались не смотреть на Дарта, чтобы не выглядеть обвинителями. «У его дверей» означало, что воры вряд ли могли добраться до его машины. Это значило у задних дверей огромного фамильного особняка Стрэттон-Хейз.
– А что, если автомобиль брал Кит? – спросил я и понаблюдал за его взглядом.
Он был решительно ошарашен:
– Не понимаю, о чем вы говорите. Я не знаю, кто брал мою машину.