– Мы отправляемся домой спать, – закончил за меня Роджер.
В хорошем настроении он довез меня с ребятами до автобуса, а сам вернулся обратно присмотреть за уборкой, проследить за тем, чтобы все было заперто на ночь, и проверить охрану.
Дети поужинали на скорую руку и сгрудились у телевизора. Я сидел, читал дневники Картерета и зевал. Мы все, конечно, поговорили с Амандой.
Картерет писал:
«Ли уговорил пойти на вечернюю лекцию о последствиях бомбежек для разного рода строений. (Дело рук скорее Ирландской освободительной армии, чем авианалетов.) Было очень скучно. Ли извинялся за то, что я потерял время. У него появился бзик по поводу разных развалюх. Сказал ему, что на этом он здесь не заработает поощрения. Он ответил, что жизнь не кончается после колледжа…»
– Папочка, – позвал меня Нил.
– Да?
– Я задал Генри загадку.
– Какую загадку?
– Какая разница между шпунтом и желобком?
Я с благоговением воззрился на своего потрясающего сына, маленького мальчика с необычайно хорошей памятью.
– Ну, и что он тебе ответил?
– Он спросил, кто этим интересуется. Я сказал, что ты, и он стал смеяться. И сказал, что если кто и знает ответ, то это ты.
Я улыбнулся и сказал:
– Это похоже на загадку Сумасшедшего Шляпника из «Алисы в стране чудес»: «Какая разница между вороном и письменным столом?» Ответа на нее вовсе не существует.
– Глупая загадка.
– Согласен. Я всегда так думал.
Нил замолк, погрузившись в детский фильм. На экране носился длинноносый Пиноккио и противно верещал, я почему-то вспомнил сегодняшнюю истерику Кита. Его искаженное злобой лицо вызывало отвращение. Вялой рукой я перелистнул страницу. Картерет писал:
«Был там и „великий“ Уилсон Ярроу, задавал вопросы, чтобы покрасоваться „ученостью“. И с чего это преподаватели взяли, что он такой талантливый? Он только и делает, что лижет им задницу. Ли просто выставят как еретика, если только до преподавателей дойдет, что он говорит о Гропиусе. Но хватит, пора браться за курсовую по политическому пространству».
Я листал страницу за страницей, и передо мной вставали события тех уже далеких лет, все, что происходило тогда у нас на курсе. Ярроу же как в яму провалился. Ни слова о нем. Я заглянул в следующий блокнот, пропустив довольно большой отрезок времени, и там зацепился за восклицательные знаки после упоминания о премии «Эпсилон». Однако сколько я ни вглядывался в строчки последующих записей, я нашел только один абзац, которого, впрочем, было более чем достаточно:
«Снова пошли слухи о Уилсоне Ярроу. Ему позволили закончить дипломную работу! Говорят, что чужой проект был подан под его именем по ошибке! Старик Хэммонд говорит, что такой яркий талант не должен пропасть из-за одной-единственной оплошности! Как это понимать? Обсуждал это с Ли. Он говорит, что это идет от натуры человека. Если кто-то решается смошенничать единожды, то при случае повторит. А как же последствия, поинтересовался я. Он сказал, что Уилсон Ярроу не задумывался о последствиях, так как нисколько не сомневался, что все это сойдет ему с рук. Создается впечатление, что никто не знает, как был раскрыт обман, который называют „ошибкой“. Или не хотят говорить? Объявлено, что в этом году „Эпсилон“ не будет присуждаться. Но почему нельзя было отдать премию тому, кто был автором проекта на самом деле?
P.S. Я только что услышал этот самый последний слух. Проект был выполнен Мисом!!! Спроектировано в 1925 году, но так и не пущено в дело. Вот это ошибочка!»
Я вчитывался в картеретовские строчки, пока не стало больно глазам, у него был очень неразборчивый почерк, но этот «самый последний слух» Картерет нигде не подтвердил и не опроверг.
Конечно, давнее, пусть даже в свое время разоблаченное, мошенничество может быть интересным, но даже Марджори не сочтет это достаточным средством давления. Ведь прошло столько лет и если еще учесть, что и тогда-то ничего не было предпринято по этому поводу, то назвать Ярроу мошенником в настоящее время – все равно, что оклеветать невинного человека.
Я не видел, как использовать этот скандал, давно уже ставший забытой историей, чтобы разоблачить Ярроу как шантажиста, давившего как-то на Конрада, чтобы получить заказ на строительство трибун.
Мне ничего не оставалось, кроме того, как положить дневники в сумку, после чего досмотреть последние пять минут «Пиноккио», а затем отправить свое потомство в постель.
Во вторник утром поехавшие по своим делам в Суиндон Гарднеры подбросили меня с ребятами до прачечной и договорились заехать за нами в парикмахерский салон «Смите».
Пока почти весь наш наличный гардероб стирался и сушился в стиральных машинах-автоматах, мы совершали набеги на близлежащие магазины в поисках пяти пар неодинаковых спортивных туфель (сделать это было трудно – и очень недешево, – потому что для мальчиков было далеко не все равно, какого цвета будут украшения на обуви, хотя мне казалось, что все они одинаковые), а после этого (ненадолго остановившись для покупки яблок) я неумолимо повлек их стричь волосы.
Их всеобщее несогласие стричься испарилось, как фруктовый пирог, стоило им переступить порог «Смите», потому что там их встретила и первой приветливо обратилась к ним Пенелопа Фаулдз. Высокая, стройная, юная блондинка Пенелопа поздоровалась за руку с каждым из моих сорванцов, и от этого я чуть было совсем не потерял голову, позабыв, что давно уже стал взрослым мужчиной.
Я думал, что «Смите» – тихое, спокойное, старомодное заведение, потому что судил по дате его основания, отстоявшей от нашего времени почти на два столетия. Оказалось же совсем наоборот: здесь делали самые современные прически, повсюду сверкал хром, играла тихая музыка. Фотографии причесок на стенах походили на иллюстрации по фигурной стрижке деревьев. Можно было подумать, что ты попал в Лондон, потому что сидевшие и стоявшие вокруг молодые люди с конскими хвостами на голове трещали, как настоящие жители Истэнда. Я чувствовал себя здесь совсем стариком, а мои дети были в восторге.