Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. Стальные солдаты. Страницы из жизни Сталина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На обычном январском заседании Политбюро, где подводились годовые итоги, Сталин был в очень плохом состоянии. Еще до нового года он простудился, заболел воспалением легких, а так как ни в какие «кремлевки» он никогда не ложился, лечили его дома, в Кунцево. Здесь же собралось и Политбюро, ибо отменять и переносить плановые заседания Сталин не терпел.

В большой столовой, где в Кунцево проходили такие совещания, Сталин на этот раз не расхаживал по красной ковровой дорожке, точно такой, как в Кремле; он сидел в кресле на противоположном веранде конце стола, бледный, осунувшийся, хрипящий, перед ним стоял стакан в литом серебряном подстаканнике — чай с лимоном и коньяком, который Сталин часто готовил сам, то есть добавлял коньяк из своей особой бутылки, которую хранил в сейфе, — такой бутылки ему хватало подчас не на один месяц. Иногда Сталин потчевал таким чаем и желающих, но обычно отхлебывал один. Пил он такой чай и в кремлевском кабинете.

В целом на этом Политбюро было довольно оживленно и спокойно. Все знали, что под Сталинградом вот-вот закончит свое существование окруженная немецкая группировка и что примерно четверть миллиона фашистских солдат сдадутся или будут уничтожены. (В плен были взяты девяносто одна тысяча солдат, в том числе две тысячи пятьсот офицеров и двадцать четыре генерала.) Победа под Сталинградом всем членам Политбюро казалась едва ли не решающей, но лишь один Сталин точнее всех знал, что это лишь малая часть, в сравнении с потерями Красной Армии в сорок первом, когда немцы пленили, убили и взяли ранеными почти три миллиона… Цифры наших и вражеских потерь в людях и технике соответственно преуменьшались и преувеличивались в сводках Информбюро, которые читал и правил сам вождь. И если бы кто-нибудь из дотошных историков, гораздый в математических науках, задумал сложить потери той и другой стороны, считая танки, самолеты, орудия, картина получилась бы истинно фантастическая. Но такой арифметикой, похоже, никто не занимался и после войны, а в войну это исследование уж точно стоило бы правдолюбцу жизни.

На том заседании Политбюро Сталин предложил присвоить звания маршалов Советского Союза генералам Жукову и Василевскому, а также утвердить введение в армии погон, офицерских званий вместо звания «командир», окончательно утвердить статус новых орденов Суворова, Кутузова, Александра Невского (позднее, в связи, очевидно, с освобождением Украины, появились довольно странный орден Богдана Хмельницкого и морские ордена). Шла здесь речь и о присвоении генеральских званий директорам крупнейших заводов.

Все эти идеи принадлежали самому Сталину, и Политбюро соглашалось с ними хотя и единогласно, однако без особого энтузиазма. О присвоении звания маршала Жукову

Берия голосовать воздержался, а Ворошилов, растерявший к сорок третьему году весь свой дутый авторитет «полководца», проголосовал, что называется, с ненавистью. Первый маршал никак не мог простить своего смещения по записке Сталина в Ленинграде и своей замены Жуковым..

— А я думаю — тут бы Жюков мог и подожьдат. Война кончытса — тогда и марщяла на жялко, — пробасил Берия.

Уж он-то знал, как Сталин далеко прячет свою неприязнь к Жукову. Вождь умел и дарить дачи, и давать звания, и повергать в опалу — тут автору приходят на ум судьбы маршала Тухачевского, да и самого Жукова.

Но лучше всех сумел воспользоваться обстановкой на Политбюро Маленков. Глядя на сосредоточенно молчавшего Сталина, он попросил слова.

— Вот все здесь мы, кажется мне, обсуждаем не главные вопросы… А главный — забываем. Кто несет главную, — Маленков выделил это слово, — главную ответственность за войну? Кто денно и нощно руководит армией, партией и страной?

Лицо Сталина, хмурое и больное, слегка порозовело.

— Кто? — повесил вопрос в воздухе Маленков и, выждав мгновение, добавил: — Почему? ПОЧЕМУ товарищу Сталину мы до сих пор не предложили принять… звание маршала Советского Союза? И кто более товарища Сталина достоин его?

Странно, что Сталин, обычно прохладно относившийся ко всякого рода званиям и наградам, здесь не сделал даже ложной попытки возразить. Он лишь более сосредоточенно молчал, как бы обдумывая неожиданное предложение Маленкова. Сталин молчал. И когда Политбюро в едином и, пожалуй, даже не холуйском и не раболепном порыве одобрило Маленкова, вождь, отхлебнув из стакана, сказал:

— Я… не возражяю против этого звания… В конце концов я уже давно чэлавэк ваэнный. Всю жизнь связан с Красной Армыей. И можэт, дажэ до этого званыя… дослужился бы… Пуст будэт по-ващему… Может быт, — тут Сталин даже не усмехнулся, — Прэзидиум Вэрховного Совэта утвэрдыт это ваще рэшение. — Он взглянул на Калинина. — А тэ-пер… Чьто касаэтся Жюкова… и Василевского… Они, я думаю, заслужили эти звания, и надо их присвоить. В конце концов они мои замэститэли и должьны имэть високоэ звание., хотя бы для повышения их., авторытэта, а также, — жестко добавил он, — их отвэтствэнносты. А тепер к вопросу о погонах. Никаких новых погон ми видумиват нэ намэрены. У нас были погоны русской армии — они будут ввэдены снова, кромэ орлов на гэнэралскых. Там будут вишитые звезды. И, я думаю, авторитет армии, особенно эе афыцерского корпуса, толко вииграет… атвэтствэнност же., возрастет… — Сталин закурил папиросу, закашлялся, но продолжал курить. — Тэрплю, тэрплю… а послэ чая нэ могу, — пробормотал он, с досадой затягиваясь и гася папиросу в пепельнице. Он встал:

— Я хотэл бы сдэлат виводы по минувшему., году. Год этот ми, бэзусловно, выигралы. Нэмец уже не тот, чьто был год назад. Но., эсли бы мы., умэли ваэват… как оны… мы бы ых разбыли уже в сорок втором. Но воэват, как показал опыт Сталинграда, ми все эще учьгмса. И учьгмса, — беспощадно добавил он, — плохо.

На этом заседании Политбюро военных не было, и Сталин не стеснялся в оценках.

— И потому., пэрэд всэми вами я ставлю., задачу: в этом, сорок третьем, ми должны разгромит фашистскую Гэрманию… полностью… Да… Этот год должен стать годом побэды, годом рэгпяющих сражений… Ми и так опозорилис пэрэд всэм миром., пэрэд народом. И тэпэр… имэя внов и болээ сыльную, и лучше вооруженную армию — это я подчэркываю — лучше вооруженную, ми., коэ-как, с грэхом пополам стали тэсньгть нэмцев. На Сталынград… Наступальг всэго ДВЭ… пуст ударные, ДВЭ! немецкие армии. На флангах были две армьги румын и плохонькая армыя… итальяшек… А как., и чэм ми пабэдыли? Помимо обороняющихся двух армый ми бросильг еще 10 свэжих армый рэзэрва, два танковые и два воздушные флота! И это., называем ми., вэликая побэда? Нэ побэдить такими сылами било бы просто пэрэступлэньгем..

Сталин помолчал, отпил из своего стакана и по-старчески пожевал губами. У него были очень плохие зубы, которые он с тридцатых годов не лечил. Дантистов к себе не подпускал.

— Я понымаю… Жертвы огромны… Я понымаю — армия толко-толко стала по-настоящэму ваэват… Ми научыли ваэват нащих гэнэралов… Но… Война нэ кончается… Пабэды… рэщителной пабэды… нэт… Эты мерзавцы., саюзныкы… нэ идут на открытие второго фронта. Чэрчллл — болщяя сволоч… болщяя скатына… Но., нэ дурак… Бросат в агон своих солдат он нэ хочэт… Он рэщил отсыдется… и въехать в рай на нащем… — Сталин употребил совсем уж неприличное, но точное слово. — Рузвэлт лучше понымает обстановку, но и он грээт руки на нащих промахах. По данным ваэнной разведки, Амэрика сэйчас поставила под ружье около ДЭСЯТЫ миллионов солдат. Оны, амэриканцы, пустыли на полный ход всу прмишлэнност… пэчатают горы оружия… Вот вам примэр: кажьдый мэсяц у них со стапэлей сходыт… авыаносэц!

На нащем горбу., на нащих страданиях., на нащей кровы… оны разбогатэют… И потому… Я ставлю задачу пэрэд вамы… пэрэд командующими фронтамы, пэрэд Генэральным щтабом тэпэр уже нэ учыться ваэват — учытьса ПАБЭЖДАТ! Ми нэ даром создали гвардыю, нэ даром учрэдыли новие ордена, промышленност производыт замэчатэльную ваэнную тэхныку… намного прэвосходящую тэхнику фащистов. И потому: в этом году надо разгромыть нэмцэв, взать Бэрлин и — пабэдоносно закончит войну… Тем болээ союзными, всо-таки в августа — сэнтябрэ могут открыт., второй фронт..

Сталин все еще был уверен в магической силе своих приказов и предреканий. Точно такой, если не большей, особенностью обладал и Гитлер. Со временем Сталин стал более осторожен в прогнозах. Но Сталин стыдился одного, самого большого просчета, когда, выступая на торжественном заседании в честь годовщины Октября (заседание проходило под землей, в вестибюле станции метро «Маяковская», 6 ноября сорок первого года), сказал:

— Еще несколько месяцев, еще полгодика, может быть, годик… И фашистская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений.

Он стыдился вспоминать об этом предсказании, которое слышали миллионы, и впоследствии в книге его речей и приказов Верховного главнокомандующего о Великой Отечественной слова эти были потихоньку убраны.

Второго фронта, как известно, ни Рузвельт, ни Черчилль не открыли.

В апреле сорок третьего Сталин созвал совещание командующих фронтами (присутствовали и некоторые члены Политбюро). Он был уже в новой маршальской форме (указ о присвоении звания маршала Советского Союза был опубликован 6 марта сорок третьего года), но форма лишь оттеняла больную и старческую бледность его лица. Воспаление легких, которым он болел, только что закончилось. Здоровье вождя восстановил новый американский препарат сульфидин, который, чтоб убедить мнительного Сталина, сначала испробовала на себе также заболевшая от близкого общения Валечка, она тоже хрипела, кашляла, ходила с температурой, но от сульфидина быстро пошла на поправку, восстановила румянец, смешливый блеск в глазах. А Сталин поправлялся медленно, и на совещании его впервые видели таким немощным, вытирающим обильный от слабости пот, и с голосом, звучавшим хрипло и тихо. Впрочем, Сталин редко говорил громким голосом, как раз наоборот: чем важнее были его сообщения и распоряжения, тем медлительнее и тише он говорил.

На громадном столе — совещание на этот раз проходило в ставке Верховного — на подготовленной генералом Антоновым карте были обозначены все позиции войск на 12 апреля — день, а точнее, вечер, когда проводилось это важнейшее совещание. Маршал Жуков в своих воспоминаниях о Сталине с недоумением писал, что вождь почти никогда не пользовался ни в Кремле, ни в Кунцево настенными картами, что было бы нагляднее и удобнее. Но ни Жуков, ни даже ближнее окружение Сталина не знали, что Сталин для своих предварительных стратегических и тактических расчетов и планов пользуется… картонными, отпечатанными с помощью штампов макетами — силуэтами танков, мотоциклистов (механизированные дивизии), орудий, солдат (пехотные дивизии), самолетов (авиадивизии).

К этой простой и гениальной, как все простое, идее подтолкнул Сталина не кто иной, как его сын Василий — Васька, еще задолго до войны игравший в этих печатных солдатиков в Зубалово. Как-то, присмотревшись к играм сына, попыхивая трубкой и воздев углом правую бровь, что означало неожиданно пришедшее решение, отец погладил сына по голове — редкое, если не редчайшее, проявление семейных чувств и отцовской любви к не слишком путевому младшему сыну.

Подумав, Сталин приказал привезти набор этих печатных штампов в Кунцево, что и было немедленно исполнено по приказу Власика, — коробки с такими штампами продавались тогда во всех игрушечных магазинах, ибо вся страна перед войной увлеченно играла в войну. Штампы эти никто не воспринял как необходимые вождю, и они сошли за будущий подарок тому же Ваське. На самом деле этим игрушкам была уготована совсем иная роль.

Сталин САМ на плотном белом бристольском картоне терпеливо отпечатал разной краской — зеленой, красной, синей, черной — нужные силуэты, подогнул у каждого танка, солдата, орудия, самолета удобные подставки, на которых и были написаны им номера всех дивизий, отдельных бригад и полков Красной Армии и… Германии, как наиболее возможного противника. Зеленой и черной — вермахт и СС, красной, естественно, своя армия и войска НКВД. Это была приятная и нужная работа, и Сталин держал ее в секрете от всех.

Вот эти-то вырезанные из картона силуэтики с номерами дивизий и фамилиями командиров и расставлял Сталин на обширных настольных картах и в Кунцево, и в Кремле. Когда Сталин «играл в солдатики», двери его кабинета были закрыты, а беспокоить его строжайше запрещалось. После игр, а Сталин «играл» очень увлеченно, иногда целыми ночами, силуэты дивизий удобно и легко убирались в личный сейф, их никто никогда не видел.