— У собак спрашивать мне в голову не пришло.
— Еще говорит, мы должны жить просто, как собаки, ничего с собой не таскать, и главное — никакой манерности, что бы это ни значило.
— Это Варфоломей сказал? На ессеев похоже. А он гораздо умнее, чем кажется.
— Еще он хочет научиться лизать себе яйца.
— Я уверен, что в Законе это где-то запрещено. Спрошу у ребе.
— Не думаю, что тебе стоит заводить об этом речь с фарисеем.
— А ты отцу своему про ангела сказал? — Нет.
— Хорошо. Я поговорил с Иосифом, и он разрешил мне учиться с тобой вместе на каменотеса. Я не хочу, чтобы твой отец передумал меня учить. Ангел бы его, наверное, напугал. — Тут Джошуа посмотрел на меня, отвернувшись от фарисея, который продолжал гун-деть на иврите. — Ты что, плакал?
— Кто, я? Нет, это меня от Варфовой вони прошибло. Джошуа положил руку мне на лоб, и вся печаль и волнения моментально отхлынули. Он улыбнулся:
— Так лучше?
— Я ревную к тебе Мэгги.
— Это может быть вредно для шеи. — Что?
— Лизать себе яйца. Шея напрягается.
— Ты меня слышал? Я ревную Мэгги к тебе.
— Я еще учусь, Шмяк. И некоторых вещей пока не понимаю. Господь рек: «Я Бог ревнующий». Значит, ревность, наверное, — штука хорошая.
— Но мне от нее так фигово.
— Видишь, в чем закавыка, значит? Тебе от ревности фигово, но Господь ревнует, значит, это должно быть хорошо, однако если пес лижет себе яйца, ему это, похоже, нравится, но по Закону — плохо.
Неожиданно Джошуа вздернули за ухо на ноги. На него свирепо уставился фарисей:
— Закон Моисея слишком скучен для тебя, Джошуа бар Иосиф?
— У меня вопрос, ребе, — ответил Джошуа.
— О господи. — И я закрыл голову руками.
Глава 4
В первый день работы мы с Джошуа поднялись ни свет ни заря. Встретились у колодца, наполнили водой бурдюки, которые дали нам отцы, а по пути в Сефо-рис позавтракали хлебом и сыром. По ровной дороге — хоть она и была большей частью просто утрамбованной землей — идти было легко. (Если Рим что-то и делал для своих колоний, так это следил за дорогами — войсковыми кровеносными артериями.) Каменистые холмы вокруг розовели, вставало солнце. Я вдруг заметил, что Джош дрожит, будто по его позвоночнику танцует сквознячок.
— Величие Божье — во всем, что мы видим, — сказал он. — Не грех это помнить всегда.
— Я только что ступил в верблюжью лепеху. Завтра надо будет выйти, когда рассветет.
— Я только что понял: потому старуха и не ожила. Я забыл, что не в моей власти оживить ее, а только в Божьей. Я оживил ее неправильно, из самонадеянности, поэтому она умерла вторично.
— Она мне всю сандалию обляпала. Вонять теперь до вечера будет.
— Но может, и потому, что я ее не коснулся. Когда я оживлял других, я всегда их трогал.
— А в Законе что-нибудь сказано о том, что верблюдов надо уводить с дороги, чтобы они в сторонке дела свои делали? Следовало бы сказать. Если и не у Моисея, то по крайней мере у римлян. Ведь если они без задней мысли распинают взбунтовавшегося еврея, за порчу дорог тоже должно быть какое-то наказание. Ты как считаешь? Я не говорю — распинать, но хотя бы хорошенько по сусалам или что-нибудь такое.
— Но с другой стороны: как я мог коснуться трупа, если это запрещено Законом? Мне бы скорбящие просто не дали.