— Ага, — сказал я.
— Ага, — сказал Джошуа.
— Так что ты можешь нам дать? — спросил я.
— А ты кто такой?
— Мой друг, — ответил Джош.
— Ага, его друг, — подтвердил я.
— И чего же ты ищешь, его друг?
— Вообще-то мне бы хотелось больше не висеть тут на утесе, потому что у меня пальцы онемели.
— Ага, — подтвердил Джош.
— Ага, — поддакнул я.
— Найдите себе здесь пару ямок. У нас несколько пустует. Йоги Рамата и Махата не так давно переехали к своему следующему перерождению.
— Если ты знаешь, где тут найти какой-нибудь еды, мы будем тебе признательны, — сказал Джошуа. — Мы уже очень давно не ели. И денег у нас нет.
— Настало время твоего первого урока, юный Мессия. Я тоже проголодался. Принеси мне зернышко риса.
Мы с Джошем ползали по утесу, пока не нашли две пустые ложбинки, — вернее, пещерки, довольно близко друг к другу и не так высоко от пляжа, чтобы убиться, если вывалишься. Норки кто-то выдолбил в сплошной скале — такой ширины, что можно лечь, такой высоты, что можно сесть, и такой глубины, чтобы не заливало дождем, но только если он падал совершенно отвесно. Как только мы разместились на новых квартирах, я порылся в котомке и отыскал три старые рисинки, завалившиеся в шов. Я положил их в свою миску, взял ее в зубы и пополз к норе Мельхиора.
— Я не просил миску, — сказал йог.
Джош уже по стене перелез сюда и сидел рядом со стариком, болтая ногами. На коленях его устроилась чайка.
— Сервировка — половина еды, — сказал я, цитируя выражение Радости.
Мельхиор понюхал рисинки, взял одну и подержал в костлявых пальцах.
— Сырой.
— Ну да.
— Мы не можем есть его сырым.
— Если б я знал, что ты предпочитаешь его в ином виде, я бы его подал вареным с крупинкой соли и молекулой зеленого лука. (Ну да, молекулы у нас в то время уже были, так что отвалите.)
— Очень хорошо, сгодится и так.
Святой человек поставил миску с зернышками себе на колени и закрыл глаза. Дыхание его начало замедляться, и через минуту он, похоже, вообще сопеть перестал.
Мы с Джошуа ждали. Переглядывались. А Мельхиор не двигался. Даже грудь скелета не вздымалась. Я устал и проголодался, но ждал. А святой не двигался почти час. Учитывая недавно освободившиеся норки на этом утесе, я начал беспокоиться: вдруг Мельхиор пал жертвой какой-то смертельной йогоубийственной эпидемии.
— Он умер? — спросил я.
— Не могу сказать.
— Ткни его.
— Ну как же? Он мой учитель, святой человек. Я не могу его тыкать.
— Он неприкасаемый.