Токио: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Отец небесный, — прошептал Лю. — Что здесь происходит? Что здесь происходит?

41

Некоторые вещи более ужасны, чем можно вообразить.

В машине, по дороге к Фуйюки, я вспомнила, что означает слово ошака и где я об этом прочитала. Я выпрямилась на сидении и стала глубоко дышать, чтобы унять дрожь. Мне следовало бы остановить водителя. Мне следовало бы открыть дверь и выскочить прямо из движущегося автомобиля, но меня словно парализовало: ужасная мысль вползла в мой мозг, словно змея. Когда подъехали к дому, я чувствовала, что на шее и под коленками выступила испарина.

Мой автомобиль был последним, и, когда я поднялась наверх, люди уже садились обедать. На улице было холодно, в промерзавшем бассейне отражались звезды. Нас ввели в столовую с низким потолком. Оттуда был хорошо виден бассейн. С другой стороны открывался вид на токийскую башню. Она была так близко, что ее красно-белые огни заливали круглые обеденные столы.

Я постояла, оглядывая помещение. Все выглядело безобидно. Крошечный, худой как скелет Фуйюки сидел в своем кресле. На нем была красная куртка автогонщика с вышитой на ней эмблемой «BUD». Он сидел во главе стола с сигарой и добродушно кивал гостям. За столом возле окна оставалось лишь несколько свободных мест.

Я уселась и сдержанно кивнула соседям, двум пожилым мужчинам, после чего схватила салфетку и долго ее разворачивала.

В углу, за витриной, находилась маленькая кухня. Официанты бегали с подносами и бокалами. Посреди кухни стояла хладнокровная, вопреки общей суматохе, медсестра. На ней был ее фирменный черный костюм. Она немного отвернулась от столовой, так что блестящий парик скрывал часть лица. В данный момент она рубила мясо на большой деревянной доске. Присыпанные белым порошком руки орудовали с чрезвычайной ловкостью. Джейсон, стоя в дверях и держась за косяк, наблюдал за ней. В руке он держал зажженную сигарету. Время от времени отступал в сторону, пропуская официанта с тарелкой или с бутылкой. Я положила салфетку себе на колени. Мои движения были деревянными, автоматическими. Я не в силах была оторвать взгляд от рук медсестры. Что за странное мясо они намерены приготовить? Как ей удалось вынуть внутренности человека так, что его наручные часы во время этого процесса ничуть не пострадали? Девушки, сидевшие неподалеку от кухни, бросали на нее встревоженные взгляды. Когда видишь, что человек так ловко управляется с ножом, трудно сохранять спокойствие.

К нашему столу подошел официант. Он несколько раз двинул рукой, и в центре стола вспыхнуло голубое пламя. Некоторые девушки вздрогнули и захихикали. Официант поправил огонь и поставил на него большую кастрюлю из нержавеющей стали. Вскоре появились первые пузырьки, готовые подняться на поверхность. Официант сбросил в воду с серебряного блюда горку нарубленной моркови, грибы, капусту, горсть квадратиков тофу. Размешал суп, накрыл кастрюлю крышкой и перешел к другому столу.

Я посмотрела на стоявшую передо мной подставку. Рядом лежал сложенный льняной нагрудник, миниатюрные бамбуковые щипцы и стояла маленькая чашка, соус в ней отливал жирным блеском.

— Что это? Что мы собираемся есть? — спросила я у соседа справа.

Он улыбнулся и надел на шею нагрудник.

— Это сабу-сабу. Вы знаете, что такое сабу-сабу!

— Сабу-сабу! — Я почувствовала, как стянуло кожу возле рта. — Да. Конечно. Я знаю сабу-сабу.

Нарезанная говядина. Мясо, подаваемое на стол сырым. Мама Строберри не стала бы здесь есть сабу-сабу. Она вообще ничего не стала бы есть в этом доме из-за историй о странном мясе, которым торгуют рядом с прилавками. Ошака. Это странное слово означает что-то, прошедшее через вторые руки, либо выброшенное за ненадобностью. Такое явление — редкость в послевоенном Токио, ведь здесь все то, что не годится для еды, сжигают. В автомобиле я вспомнила, что у этого слова есть и еще одно, зловещее значение: якудза играли со словами осака и шака для описания весьма специфических «выброшенных» вещей. Когда Строберри произнесла слово ошака, она имела в виду внутренности мертвецов.

Официант снял крышку с кастрюли, и над столом поднялся сладкий пар. В кипящей воде крутились и кувыркались кубики тофу.

По тарелкам разложили говядину. Она была нарезана чрезвычайно тонко, так что через нее просвечивала тарелка. Я позволила официанту поставить слева от меня блюдо, но не стала немедленно накручивать мясо на щипцы, как делали мои соседи. Сидела и смотрела на него. К горлу подкатывал комок. Все ели, поднимали сырые куски говядины, похожие на розовый мрамор с белыми прожилками, окунали их в кипящую воду, водили взад и вперед, после чего макали в соус и, откидывая голову, целиком забрасывали в рот. На подбородок стекали капли жира.

Они вскоре заметят, что я не ем, подумала я. Взяла кусок мяса, окунула его в кипящий бульон, поднесла ко рту и чуть-чуть откусила с краешка. С трудом проглотила, не чувствуя вкуса. Внезапно подумала о Ши Чонгминге. Остаток мяса опустила в чашку с соусом и поспешно глотнула красного вина. Бизон, сидевший за одним столом с Фуйюки, тоже не ел. Он беспокойно поглядывал на русских двойняшек, сидевших по обе стороны от него: они поглощали мясо с энтузиазмом. «Это потому, что ты знаешь, Бизон, — подумала я. — Знаешь все об ошака и дзан-пане и о том, что Фуйюки верит, будто это делает его бессмертным. Я права? Ты знаешь правду».

Официанты больше не бегали в кухню, и Джейсон вошел туда. Он стоял рядом с медсестрой и о чем-то тихо с ней разговаривал. Всякий раз, когда я смотрела в ту сторону, видела, что он настойчиво что-то ей внушает, старается в чем-то убедить. Она не прерывала своего занятия, словно его не было рядом. Однажды он повернулся, посмотрел на гостей и заметил, что я за ним наблюдаю. Должно быть, я была очень бледна и шокирована и сидела за столом очень прямо. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, затем показал глазами на медсестру и улыбнулся мне, приглашая разделить его чувства. Провел кончиком языка по нижней губе и нажал на нее, так что на мгновение стала видна его ротовая полость.

Я опустила глаза к остывающему мясу. На нем появилась жирная пленка. Желудок непроизвольно сжался, я почувствовала отвращение.

За другим столом Бизон и Фуйюки обсуждали худенького молодого человека с оспинами на коже и осветленными волосами. Это был новенький, и он заметно нервничал.

— Подойди сюда, чимпира, — сказал Фуйюки. — Давай, чимпира. Подходи.

Слово чимпира ранее мне не было известно. Лишь спустя несколько месяцев я выяснила, что так называли младшего члена мафии. Буквальное его значение — «маленький половой член». Чимпира встал перед Фуйюки, а старик откатился от стола и, пользуясь тростью, поднял мешковатый пиджак чимпиры. Под ним, вместо рубашки, оказалась черная футболка.

— Взгляни на это, — обратился он к Бизону. — Вот как нынче одеваются!

Бизон слабо улыбнулся. Фуйюки втянул щеки и печально покачал головой. Затем опустил трость.

— Ох уж эта молодежь. Стыд и позор.

Фуйюки подал знак официанту. Тот пошел в кухню. Кто-то принес стул, и гости подвинулись, чтобы чимпира сел рядом с Фуйюки. Молодой человек сел, нервно запахнул пиджак, чтобы Фуйюки не видел столь разочаровавшей его футболки. Лицо парня было бледным, он поглядывал на гостей. Только когда официант поспешно вернулся с подносом и снял с него две маленькие негла-зированные чашки, кувшин с саке, пачку толстой белой бумаги и три маленькие миски с рисом и солью, чимпира слегка расслабился. Перед ним лежала на блюде рыба, вперившая мертвые глаза в потолок. Чимпира смотрел на приготовления к ритуалу сакадзуки. Для него это была хорошая новость: Фуйюки приглашал его в банду. Ритуал начался — с рыбы сняли чешую и бросили ее в саке, насыпали горстку соли. Фуйюки и чимпира произнесли клятву. Я заметила, что все гости внимательно наблюдают за ритуалом, а на кухню никто не обращает внимания. Там медсестра, отложив кухонный нож, споласкивала под краном свои большие руки.

Я поставила бокал и смотрела, как она вытерла руки полотенцем, пригладила парик и вынула из ящика большую канистру с откидывающейся крышкой. Открыла, погрузила в нее руки, покрутила их там. Когда вынула, руки были покрыты тонким порошком, возможно тальком или мукой. Огава стряхнула излишек порошка обратно в канистру, подняла глаза и что-то сказала Джейсону. Я вытянула шею, пытаясь понять смысл фразы по движению ее губ, но она отвернулась и, выставив перед собой набеленные руки, словно хирург, готовящийся к операции, прислонилась спиной к двери в дальнем конце кухни. Дверь открылась, и она ушла. Никто не заметил ее ухода. Джейсон вынул сигарету и посмотрел на меня. Он поднял брови, и на губах его появилась улыбка. Я не отвела взгляд, хотя и покраснела. Он мотнул головой в ту сторону, куда ушла медсестра, и показал мне влажный язык. Поднял руку и губами изобразил слово «пять», после чего ушел в ту же дверь, а я осталась сидеть, тяжело задумавшись.

Все это время я имела дело с чем-то, чего совершенно не понимала. Похоже, я должна была последовать за ним. Выждать пять минут, а затем найти его и медсестру, раздевающих друг друга. По всей видимости, мне следовало смотреть на них, чтобы увидеть неописуемую сцену, которую он сам себе нафантазировал. Затем я, вероятно, должна была к ним присоединиться. Неожиданно на память мне пришло описание японского танца, исполняемого проститутками жаркой весной. Он назывался «танец в реке». Проститутка заходила в воду, и с каждым шагом ей приходилось чуть выше задирать кимоно, чтобы не замочить одежду. Она открывала себя дюйм за дюймом. Белые икры. Бледная, поцарапанная кожа. Все сдерживают дыхание,

ожидая, что будет дальше. Подол поднимается еще немного, еще… Как будет выглядеть обнаженная медсестра? О чем он будет думать, прикасаясь к ней? И о чем будет думать она, трогая его? Прикасаясь к живому человеческому телу, ощущала ли она разницу между ним и мертвой человеческой плотью, которую молола для Фуйюки? Будет ли Джейсон шептать ей то, что прошептал мне: «Ты знала, что я обожаю трахать уродов…»