Я говорила вам прежде, что этот вид смешанных сеансов с негодными медиумами — настоящий водоворот дурного магнетизма, где так называемые духи (злые кикиморы!) буквально пожирают нас, как губкой впитывают наши жизненные силы и низвергают нас до своего уровня. Но вы никогда не поймете этого, не прочитав хотя бы часть того, что написано по данному поводу». [22]
Как это опасно не только для присутствующих, но и для медиума, следует из письма Е.П.Б. своей сестре Вере, написанного в Каире: «Моя подруга, молодая англичанка — медиум, стояла, записывая что-то на листках бумаги, опершись на древнее египетское надгробие. Карандаш ее выводил какую-то тарабарщину… как вдруг из-за ее спины я заметила, что записи она начала вести на русском языке. Я вовремя успела помешать ей уничтожить этот листок бумаги, как она уничтожила остальные. Каково было мое удивление, когда в ее записях я обнаружила обращение к себе по-русски!
«Барышня, милая барышня, помоги, о помоги мне, несчастной грешнице! Я страдаю, пить, пить, дай мне пить!..»
Бедная девушка, едва написав по-русски адресованные мне слова, вся задрожала и попросила напиться. Ей принесли воду, но она отвергла ее и продолжала просить пить. Тогда ей предложили вина, и она жадно выпила один за другим несколько стаканов, а затем к ужасу окружающих забилась в судорогах с криком «вина, пить!» потеряла сознание. В таком состоянии ее отвезли домой в экипаже. Несколько недель после этого она была больна». [20, с.129, 130]
Мистер Синнет писал: «Последовали новые сплетни и скандалы. Негодяи, посещавшие «Спиритуалистическое Общество» из любопытства, убедившись в его полном провале, обратили все это себе на пользу. Высмеивая идею феноменов, они провозгласили их мошенничеством и шарлатанством. Умело извращая факты, они не останавливались ни перед чем, пытаясь представить дело так, что медиумы не оплачивались Обществом, а сама мадам Блаватская наживалась на них, выдавая шарлатанские трюки за настоящие феномены.
Беспочвенные наговоры и слухи, распространяемые ее врагами, в основном уволенными «медиумами-француженками» не помешали госпоже Блаватской продолжать свои изыскания и доказывать каждому честному исследователю, что ее необыкновенные способности ясновидения есть непреложный факт, ее умение передвигать предметы при помощи взгляда с годами возросло.
М. Г. Яковлев, посетивший в то время Египет, писал: «Однажды я показал ей закрытый медальон, изготовленный в Москве. В нем был портрет одного человека и прядь волос другого, о нем знали очень немногие. Не прикасаясь к нему, она сказала мне: «Это портрет вашей крестной, а прядь волос принадлежит вашей кузине. Обе уже умерли». Затем она стала описывать их, как будто они были перед ее глазами. Как могла она это знать!» [20, с.126, 127]
Доктор Роусон писал, что Е.П.Б. говорила графине Казиновой, «что она разгадала по крайней мере одну из египетских тайн и продемонстрировала это, выпустив змею из сумки, спрятанной в складках ее платья». [22]
Полковник Олькотт говорил: «Я узнал от очевидца, что во время пребывания Е.П.Б. в Каире в ее комнате происходили самые необыкновенные феномены, например, настольная лампа перемещалась по воздуху с одного стола на другой, как будто кто-то нес ее в руке; тот самый таинственный Копт вдруг исчезал с дивана, на котором он сидел, и много других чудес». [18, т.1, с.23]
Что касается ее писем к сестре того времени, то по свидетельству господина Синнета часть их состояла из листков, вырванных из записной книжки и исписанных карандашом. Странные события, о которых говорится в них, были зафиксированы на ходу — в тени великой пирамиды Хеопса или в склепе Фараона. Оказывается, госпожа Блаватская была там несколько раз, а однажды с большой компанией, где было несколько спиритуалистов. Некоторые удивительные феномены, затем описанные ее компаньонами, произошли в пустыне средь бела дня, когда они расположились на какой-то скале; в других же записях госпожи Блаватской упоминается странное видение, наблюдаемое в непроглядной тьме царского склепа, где она в одиночестве провела ночь, уютно устроившись внутри саркофага». [20, с.129]
Выполнив различные поручения, она упоминает о Греции, Сирии, Константинополе и «некоторых других местах — она навестила свою семью, ненадолго остановившись в Одессе. В 1872-73 годах она ездила с фортепианными концертами по Европе под именем «Мадам Лаура». Согласно утверждению своего кузена, графа Витте, она какое-то время дирижировала придворным хором короля Сербии Милана. Доктор Корсон говорил: «Моя мать рассказывала, что Е.П.Б. импровизировала за пианино, демонстрируя при этом такое редкое мастерство, как будто ею руководил дух». [21, с.33] Это было в Итаке, Нью-Йорке в 1875 году.
Полковник Олькотт писал: «Она была великолепной пианисткой, ее игру отличала эмоциональность, выразительность, совершенство. Ее руки были идеальной моделью для скульптора, когда летая по клавиатуре, извлекали из нее божественные звуки. Она была ученицей Мошеле и еще девочкой в Лондоне исполняла на благотворительном концерте с Кларой Шуман и Арабеллой Годдард пьесу Шумана для трех фортепьяно. Некоторое время спустя я узнал от членов ее семьи, что незадолго до ее приезда в Америку, Е.П.Б. предприняла концертное турне по Италии и России под псевдонимом «Мадам Лаура».
За все время нашего знакомства она играла очень редко…
Временами, поглощенная общением с одним из Махатм, она играла особенно красиво. Сидя в сумерках за прекрасно звучащим инструментом, она исполняла такие импровизации, что их можно было принять за Гандхарвов или небесных певчих». [18, т.1, с.458, 459]
Е.П.Б. писала Синнету: «В марте 1873 года из Одессы отправилась в Париж вместе со своим кузеном Николаем Ганом [сыном дяди Густава Гана (брата отца) и графини Адлерберг], остановилась, по-моему, на Университетской улице, д. 2, затем в июле этого же года поехала, как было приказано, в Нью-Йорк. С этого момента пусть люди знают все. Все открыто.» [14, с.153, 154]
Доктор Л. М. Маркет из Нью-Йорка, встречавший ее в тот момент в Париже, писал полковнику Олькотту 6-го декабря 1875 года: «Я виделся с ней почти ежедневно, и проводил много времени в ее обществе, когда не был занят с больными и не посещал лекции… Она много рисовала и писала, редко выходя из дома. У нее было немного знакомых, среди которых М. и мадам Леймер». [18, т.1, с.28]
После того, как мадам Блаватская уехала из Одессы в Париж, ее семья, естественно, была удивлена ее внезапным отъездом в Нью-Йорк. Ее сестра Вера говорила: «Мы, ближайшие родственники, впервые услышали упоминание об этих загадочных существах [Учителях] в 1873-74 гг., когда она обосновалась в Нью-Йорке. Дело в том, что ее отъезд из Парижа в Америку был таким же внезапным, как и необъяснимым, поскольку она никогда не объясняла, что руководило ею, и только через много лет она сказала нам, что эти самые Учителя приказали ей сделать так, не называя причины. Она объяснила, что раньше не упоминала о них, т. к. считала, что мы не поймем, не поверим и похоже, что так». [15, декабрь, 1894]
По словам полковника Олькотта: «Е.П.Б. говорила мне, что она приехала в Париж, чтобы обосноваться там на некоторое время под покровительством своего родственника, но однажды получила от «Братьев» повелительный приказ ехать в Нью-Йорк и ждать дальнейших распоряжений. На следующий день она отплыла, почти не имея денег, кроме как на билет». [18, с.20]
Произошло одно характерное событие, описанное Вильямом Джаджем в «New York Times» от 7-го января 1889 года: «Она прибыла в Гавр, имея билет первого класса до Нью-Йорка и денег один-два доллара. Во время посадки она увидела на пристани бедную женщину с двумя детьми, всю в слезах. «Почему вы плачете?» — спросила она. Женщина ответила, что муж прислал ей из Америки деньги на дорогу, и на них она купила билеты четвертого класса, оказавшиеся фальшивыми. Находясь в незнакомом городе без гроша в кармане, она не знала, где теперь искать мошенника, так бессердечно обманувшего ее.
«Пойдемте со мной», — сказала Блаватская, и обратившись к агенту пароходной компании, попросила поменять ее билет первого класса на билеты четвертого класса для себя и женщины с детьми. Тот, кому доводилось пересекать океан на палубе среди толпы эмигрантов, оценит подобное самопожертвование женщины с обостренными чувствами, свойственное немногим». [25, с.147]
Глава 25
Эпизод с Митровичем
В мемуары, написанные Синнетом под названием «Эпизоды из жизни г-жи Блаватской», он хотел включить «Эпизод с Митровичем», но она непреклонно против этого возражала.
«Я никогда не буду писать ни про «эпизод с Митровичем», ни про какие-либо другие подобные эпизоды, в которых замешана политика, или которые являются тайной других, ныне умерших людей. Это мое окончательное решение. Если вы захотите сделать свои мемуары интересными каким-нибудь иным способом, делайте, и я вам помогу. Все, что вы пожелаете из событий после 1875 года. Вся моя жизнь после этого времени была открыта обществу, за исключением часов моего сна, я никогда не оставалась одна. Я готова опровергнуть любое обвинение, выдвинутое против меня». [14, с.148]
Когда она получила письмо, адресованное ей, «госпоже Митрович», она спокойно отрицала: «Это новое письмо — вымогательство и хулиганство… Что эта подлая клика думает, я не знаю, но что думает Куломб, я ясно вижу, ибо это старая-старая история… А теперь этот адрес: «Госпоже Митрович, иначе госпоже Блаватской» — это клевета и хулиганство, шантаж, вымогательство, чтобы вы ни говорили. Невоздержанные на язык люди никогда не перестанут твердить, что все мужчины, когда-либо приближавшиеся ко мне, начиная с Мейендорфа и кончая Олькоттом, были моими любовниками… Но я считаю, что если адвокат или адвокаты, опираясь на сплетни г-жи Куломб, пишут такое оскорбление, которое означает не только проституцию, но и двоемужество, то это означает их желание опозорить человека. Прошу показать это нашему юристу, чтобы он поставил их на место и сказал им…, если они письменно не извинятся, то я подам на них в суд за клевету». [14, с.188, 189]
[Г-жа Куломб] «никогда не была моей приятельницей. Это только случайная знакомая. Еще до 1871 года я уехала из Каира и никогда с ней не переписывалась. Я даже забыла ее имя. В том отвратительном письме (о котором в 1884 году г-жа Куломб утверждала, что она получила его от Блаватской в 1882 году) мне, несмотря на это, присываются слова, что я оставила моего мужа, полюбив и вступив в связь с каким-то мужчиной (жена которого была моей сердечнейшей подругой и которая умерла в 1870 г., с мужчиной, который умер через год после своей жены и, которого я похоронила в Александрии) и, что у меня от него и других было трое детей!!! и прочее и т. д. Все это заканчивается просьбой не говорить обо мне никому. И тут же зачеркнутые фразы о том, что я никогда не знала Учителей, никогда не была в Тибете, что фактически я лгунья.
Было бы лишь напрасной потерей времени все это опровергать. Те, кто поверил, что опубликованные письма (нападки Куломбов в 1884 году) не подложны, кто настолько глуп или прикидывается глупцом, что смог подумать обо мне, будто я могу написать такое самоубийственное письмо совершенно чужой мне женщине, с которой я лишь несколько недель встречалась в Каире, — пусть те так думают и дальше». [14, с.99]
«Отдаю себя в Ваши руки, но только прошу Вас помнить, что Ваши «Мемуары» подобно вулкану выбросят наверх новую грязь и пламя. Не дразните дремлющих собак.
Доказательства того, что я никогда не была женою Митровича, а также и Блаватского, уйдет со мною в могилу — никого это не касается». [14, с.147]
Рассказ о ее дружбе с супругами Митровичами в «Мемуарах» Синнета примерно совпадает с истиной. Она писала Синнету: «То, что вы пишете в «Мемуарах» об инциденте с Митровичем приблизительно верно, но я считаю, что этого не следовало делать. «Мемуары» не дадут мне оправдания. Это я знаю так же хорошо, как знала, что «Таймс» не примет во внимание мой ответ Ходжсону (об отчете Общества Психических Исследований). Они не только обманут ваше ожидание, что «приведенного в «Мемуарах» будет вполне достаточно», но даже если бы эти «Мемуары» вышли в шести томах и были в десять раз интереснее, все равно они не оправдали бы меня. Это просто потому, что Митрович — это одно из тех многих обвинений, которые враг бросает против меня.
Если бы даже в этом «инциденте» я оправдала себя, то какой-нибудь Соловьев или другой негодяй выдумал бы «инцидент Мейендорфа» и моих троих детей. Если бы я опубликовала письма Мейендорфа (они находятся у Олькотта), адресованные его «дорогой Наталии», в которых он говорит о ее волосах, черные как вороново крыло [у Блаватской были светло-каштановые волосы] и «длинных как прекрасная королевская мантия…» (как Мюссе отзывался о своей маркизе Д'Амеди), то этим я просто дала бы пощечину этому умершему мученику и вызвала бы какую-либо иную тень из галереи выдуманных любовников». [14, с.143]