Кучер, а за ним Алешка несмело подошли к освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими заплаканными глазами, и седой, благообразный мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая утром бегала по двору и голосила, теперь стояла на стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею зеркало.
— Дед, что они делают? — спросил шёпотом Алешка.
— Сейчас его на столы класть будут, — ответил дед. — Пойдем, детка, пора спать.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу, разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был свет всё от тех же четырех окон.
— Дед, мне страшно! — сказал он.
— Ну, спи, спи…
— Тебе говорю, страшно!
— Что тебе страшно? Экой баловник!
Помолчали.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду.
— Что ты? Чего тебе? — испугался кучер, тоже поднимаясь.
— Воет!
— Кто воет?
— Страшно, дед… Слышь?
Кучер прислушался.
— Это плачут, — сказал он. — Ну поди, дурачок. Им жалко, ну и плачут.
— Я в деревню хочу… — продолжал внук, всхлипывая и дрожа всем телом. — Дед, поедем в деревню к мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет царство небесное…
— Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи… Молчи, я фонарь засвечу… Дурак!
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку.
— Дед Степан, поедем в деревню! — просил он, плача. — Мне тут страшно… и-и, как страшно! И зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал?
— Кто это окаянный? А нешто можно законному деду такие неосновательные слова? Выпорю!
— Выпори, дед, выпори, как сидорову козу, а только свези меня к мамке, сделай божескую милость…
— Ну, ну, внучек, ну! — зашептал ласково кучер. — Ничего, не бойся… Мне и самому страшно… Ты богу молись!
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
— Не спишь, Степан? — спросил он. — А мне всю ночь не спать, — сказал он, входя. — Всю ночь отворяй ворота да запирай… Ты, Алешка, что плачешь?
— Страшно, — ответил за внука кучер.
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал:
— Плачут. Мать глазам не верит… Страсть как убивается.
— И отец тут?
— И отец… Отец ничего. Сидит в уголушке и молчит. Детей к родным унесли… Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли?