Натуралист на Амазонке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Самое сильное впечатление произвели на меня обряды, соблюдаемые во время великого поста; некоторые церемонии были превосходно организованы. Люди — как исполнители, так и зрители — ведут себя в этих случаях более чинно, праздношатающихся здесь не встретишь. В церквах или на улицах разыгрываются представления, изображающие последние события из жизни Христа и напоминающие старинные миракли, или мистерии. За несколько дней до страстной пятницы, ночью, устраивается факельное шествие от одной церкви к другой: несут большую деревянную статую Христа, согнувшегося под тяжестью креста. В процессии принимают участие видные члены правительства, все шествие медленно движется под приглушенный барабанный бой. Через несколько дней устраивается двойная процессия. В одном направлении несут статую святой Марии, а в другом, навстречу, — Спасителя. Обе статуи встречаются посредине одной из самых красивых церквей, куда заранее набивается толпа, жаждущая присутствовать при волнующей встрече матери и сына за несколько дней до распятия.

Статуи сводят лицом к лицу посредине церкви, толпа падает ниц, и с кафедры произносится трогательная проповедь. Зрелище это, как и многие другие, устраиваемые в течение последующих дней, чрезвычайно театрально и рассчитано на то, чтобы возбуждать в народе религиозные чувства, что и удается, хотя, пожалуй, лишь на время. В страстную пятницу колокола не звонят, всякая музыка запрещена, а часы днем и ночью возвещаются унылым стуком деревянных трещоток, которыми вертят негры, расставленные около разных церквей. В каждой церкви произносят проповедь. Посреди проповеди с кафедры внезапно разворачивается свиток, на котором крупным планом изображен истекающий кровью Христос. Появление картины сопровождается громкими стонами, которые издают укрытые в ризнице люди, специально нанятые для этой цели. Священник приходит в сильное возбуждение, и из глаз его действительно текут слезы. Однажды в такой день я протиснулся в толпу и наблюдал за действием зрелища на публику. Старые португальцы и бразильянки были, по-видимому, очень растроганы: они рыдали, колотили себя в грудь, читали молитвы, перебирая четки. Негры держали себя вполне пристойно, но их, видимо, больше интересовало великолепие, позолота, наряды и вообще внешняя сторона. Молодые бразильцы смеялись. Было тут и несколько коренных жителей страны, они холодно смотрели вокруг. Один старый индеец, стоявший подле меня, сказал с насмешкой после проповеди: «Все это очень хорошо; но без этого и того лучше» (Esta to do bom; melhor nao pude ser).

Негры в Пара очень благочестивы. Они мало-помалу выстроили недурную церковь, как мне говорили, собственными силами, без посторонней помощи. Она носит название Nossa Senhora do Rosario, т. е. Розарийской божьей матери. В первые недели нашего пребывания в Пара я часто наблюдал, как поздно ночью негры и негритянки пели хором, двигаясь колонной по улицам. Каждый нес на голове строительные материалы — камни, кирпичи, известку или доски. Я узнал, что то были по преимуществу невольники, которые после тяжкого трудового дня вносили свою лепту в постройку церкви. Все материалы негры приобретали на собственные сбережения. Изнутри церковь была отделана год спустя; я думаю, что она украшена не менее роскошно, чем другие церкви, построенные на куда более крупные средства старыми религиозными орденами больше века назад. Негры ежегодно устраивают пышный праздник в честь Nossa Senhora do Rosario.

Добавлю теперь еще несколько заметок по естественной истории, и мы покончим на время с Пара и его окрестностями.

Я уже упоминал о том, что в ближайшей окрестности Пара обезьяны попадались редко. В лесу около города я встретил только три вида; это пугливые животные, избегающие окрестностей городов, где жители жестоко их преследуют, убивают и едят. Более или менее часто я видел только один вид — маленькую Midas ursulus, из семейства игрунковых, которое характерно для тропической Америки и многими существенным! чертами строения и повадками отличается от остальных обезьян. Игрунки малы ростом, а своей манерой карабкаться больше похожи на белок, чем на настоящих обезьян. Когти у них за исключением заднего большого пальца, длинные и изогнутые, как у белок, а большие пальцы на передних конечностях, или руках, не противопоставляются остальным пальцам. Я никоим образом не хочу сказать, что они состоят в близком родстве с белками, которые относятся к грызунам, низшему отряду млекопитающих: сходство их с белками только поверхностное. В каждой челюсти у них на два коренных зуба меньше, чем у Cebidae, другого семейства американских обезьян; впрочем, игрунки сходны с ними боковым расположением ноздрей — чертой, отличающей и тех и других от всех обезьян Старого света. Туловище игрунок, длинное и стройное, одето мягкой шерстью. Хвост, который почти вдвое длиннее туловища, не цепкий. Задние конечности гораздо крупнее передних. Midas ursulus никогда не встречаются большими стаями: самое большее увидишь вместе трех или четырех обезьян. Их, по-видимому, меньше пугает соседство человека, чем каких бы то ни было других обезьян. Иногда я встречал их в лесах, прилегающих к пригородным улицам, а однажды заметил двух обезьянок в зарослях за домом английского консула в Назарете. Способом передвижения по толстым сучьям высоких деревьев они похожи на белок; они не взбираются по тонким веткам и не совершают удивительных прыжков, как Cebidae, у которых цепкие хвосты и гибкие кисти хорошо приспособлены для такого головокружительного передвижения. Midas лазает только по большим сучьям и стволам деревьев; большую помощь животному оказывают длинные когти, позволяющие цепляться за кору, я нередко можно видеть, как игрунки быстро пробираются вокруг отвесных цилиндрических стволов. Это быстрые, неугомонные, пугливые созданьица, и к тому же пресмешные: когда под деревьями, по которым бегает стая, проходит человек, они всегда останавливаются на несколько мгновений, чтобы разглядеть незваного гостя. В Пара в домах жителей нередко можно увидеть ручных Midas ursulus. Взрослая обезьяна имеет около 8 дюймов в длину, не считая хвоста, достигающего 15 дюймов. Мех у игрунок густой и черного цвета, за исключением красновато-бурой, полоски ниже середины спинки. Только что пойманные или содержащиеся на привязи обезьянки очень пугливы и раздражительны. Когда пытаешься задобрить такую игрунку, она не подходит, а старается держаться поодаль. Она всегда словно чем-то недовольна и издает щебечущий жалобный звук; темные, зоркие глаза ее, выражающие недоверие, следят за всяким движением, происходящим поблизости. Однако если с игрункой хорошо обращаться, как то и бывает обыкновенно в домах туземцев, она становится совсем ручной и бесцеремонной. Я видел однажды, как одна обезьянка, игривая, как котенок, бегала по дому за негритятами, которые без конца ласкали ее. С незнакомыми людьми она вела себя несколько иначе, и ей, по-видимому, не нравилось, когда посторонний.садился в гамак, подвешенный в комнате: подпрыгивая, она пыталась укусить человека и вообще всячески досаждала ему. Питаются игрунки обычно сладкими плодами, например бананами, но любят также насекомых, особенно мягкотелых пауков и кузнечиков, которых энергично ловят при всяком удобном случае. Выражение мордочки у этих обезьянок смышленое и приятное, что объясняется отчасти открытым лицевым углом, составляющим 60°; быстрые движения головы и та манера, с которой они склоняют голову набок, когда возбуждено их любопытство, придают их физиономии какую-то лукавость.

На Верхней Амазонке я видел однажды ручной экземпляр Midas leoninus — вида, описанного впервые Гумбольдтом; обезьяна эта была еще игривее и смышленее, чем только что описанная. Это редкое и красивое животное имеет всего 7 дюймов в длину, не считая хвоста. Название leoninus она получила за длинную коричневую гриву, которая свешивается с шеи и делает зверька очень похожим на крошечного льва. В доме, где ее держали, игрунка обращалась со всеми запросто; особенное удовольствие ей доставляло, по-видимому, карабкаться на всякого, кто входил в дом. Как только я вошел, она побежала по комнате прямо к креслу, на которое я сел, и полезла ко мне на плечо; забравшись туда, она заглянула мне в.лицо, оскалив зубки, и залопотала, как будто желая сказать: «Ну, как поживаешь?» Она выказывала больше привязанности к своему хозяину, нежели к посторонним, и в течение часа раз десять взбиралась к нему на голову, неизменно делая вид, будто ищет там известных маленьких животных. Изидор Жоффруа-Сент-Илэр рассказывает, что один вид этого рода различает предметы, изображенные на рисунке. Г-н Одуэн показал этой обезьяне картинки кошки и осы, и она пришла в ужас, а при виде изображения кузнечика или жука бросилась на картинку, как будто хотела схватить нарисованных там животных.

Хотя в диком состоянии обезьяны близ Пара теперь встречаются редко, в городе можно увидеть большое количество полуодомашненных обезьян. Бразильцы любят ручных животных. Впрочем, неизвестно, чтобы обезьяны в этой стране размножались в неволе. Разгуливая по улицам Пара, я за короткое время насчитал 13 различных видов — у дверей и в окнах домов или в челнах туземцев. Два из этих видов я не встречал впоследствии нигде в других местах страны. Один был известный Hapale jacchus, маленькое существо, похожее на котенка, с черными и серыми полосками по всему туловищу и хвосту и с бахромой длинной белой шерсти вокруг ушей. Эту обезьянку, пойманную на острове Маражо, я увидел на плече девочки-мулатки, которая шла по улице. Другой вид, из рода Cebus, отличался большой головой. У него был красновато-бурый мех, более светлый на лице, но торчавший темным пучком надо лбом.

Во влажный сезон в окрестностях Пара часто попадаются змеи. Однажды утром в апреле 1849 г., после того как ночью шел проливной дождь, ко мне постучался фонарщик, совершавший свой утренний обход: он позвал меня посмотреть удава, которого убил только что на руа [улице] Сант-Антониу, неподалеку от моего дома. Он разрезал змею почти надвое большим ножом, когда она ползла по песчаной улице. Иногда туземные охотники ловят удавов живыми в лесу около города. Мы купили одного пойманного таким образом удава и некоторое время держали в большом ящике под нашей верандой. Однако это не самая крупная и не самая страшная змея из тех, что водятся в Амазонском крае. В этом отношении она много уступает отвратительному сукуружу, или водяному удаву (Eunectesmurinus), который иногда нападает на человека, но о нем я расскажу в одной из последующих глав.

Нередко случалось, что, когда я пробирался через заросли, с ветвей прямо к моим ногам падала змея. Однажды я на несколько мгновений совершенно запутался в кольцах одной поразительно тонкой змеи, имевшей 6-7 футов в длину, но не более полудюйма в поперечнике в самой широкой части. Это был вид Dryophis. Встречавшиеся мне змеи были по большей части безвредны. Впрочем, однажды я наступил на хвост молодой змеи очень ядовитого вида — жарараки (Craspedocephatusatrox). Она повернулась ко мне и укусила мои штаны, но молодой индеец, который шел за мной, ловко рассек ее ножом, прежде чем она успела высвободиться. В известные периоды года змей очень много, и меня нередко поражало то обстоятельство, что несчастные случаи происходят не так уж часто.

Среди наиболее интересных из встречающихся здесь змей следует назвать Amphisbaena, род, близкий к европейским веретеницам[12]. Некоторые виды его водятся в Пара. Те, которых мне. приносили, обычно имели немногим больше фута в длину. Змеи эти цилиндрической формы, у них, строго говоря, нет шеи; тупой хвост, около дюйма длиной, имеет такую же форму, как голова. Эта своеобразная форма да еще способность ползать назад не хуже, чем вперед, дали повод к россказням о том, будто у них две головы, по одной с каждого конца. Движутся эти змеи чрезвычайно вяло; они покрыты чешуей из маленьких, как будто вставных пластинок, расположенных кольцами вокруг тела. Глаза у них до того малы, что едва видны.

Живут они обычно в подземных помещениях муравьев сауб, выходя из своих жилищ лишь изредка по ночам. Туземцы называют Amphisbaena «mai das saubas», т.e. «матерью сауб», и считают ее ядовитой, хотя она совершенно безвредна. Эта змея — одно из тех многочисленных своеобразных животных, которые стали персонажами туземных мифов. Туземцы рассказывают, что муравьи относятся к змее с большой любовью и что, если ее вытащить из муравейника, саубы уходят с этого места. Однажды я извлек один совсем целый экземпляр из тела молодой жарараки ядовитого вида, о котором уже упоминал; тело ее до того раздулось от такого содержимого, что кожа над Amphisbaena растянулась тонкой пленкой. К сожалению, мне не удалось выяснить, каковы в точности взаимоотношения между этими любопытными змеями и муравьями-саубами. Я полагаю, однако, что змеи поедают саубу, поскольку один раз нашел в желудке одной из них остатки муравьев. Движения Amphisbaena совершенно своеобразны; нераздвигающимися челюстями, маленькими глазками и странной чешуйчатой кожей они тоже отличаются от прочих змей. Эти особенности имеют, по-видимому, какую-то связь с их обитанием в подземных жилищах муравьев. В настоящее время натуралисты твердо установили, что те жесткокрылые насекомые, которые обитают только в муравейниках, относятся к числу самых аномальных форм, и любопытно, что аномальную форму змей мы тоже находим в сообществе муравьев.

Окрестности. Пара богаты насекомыми. Я говорю не о числе особей: если не считать муравьев и термитов, то оно, пожалуй, меньше, чем в умеренных широтах в солнечные дни; но число видов очень велико. Чтобы дать понятие о разнообразии дневных бабочек, замечу, что, прогуливаясь по городу, можно за какой-нибудь час встретить около 700 видов этих насекомых; между тем общее число видов, встречающихся на Британских -островах, не превышает 66, а во всей Европе водится всего 321 вид. Некоторые самые яркие виды, например парусники Papilio polycaon, Thoas, Torquatus и другие, летают по улицам и садам; иногда они залетают в открытые окна, привлекаемые цветами в комнатах. Те виды Papilio, которые всего характернее для этой страны и так бросаются в глаза своей бархатисто-черной, зеленой и розовой окраской, виды, которые Линней, создавая свою стройную систематику и нарекая различные формы именами героев греческой мифологии, назвал Trojans, никогда не покидают лесной тени. Великолепные Morpho сине-стального цвета, у которых размах крыльев достигает иногда 7 дюймов, попадаются обычно только на тенистых аллеях в лесу. Изредка они вылетают на солнечный свет. Когда мы в первый раз пошли посмотреть нашу новую квартиру в Назарете, то видели, как, взмахивая, точно птица, своими огромными крыльями, пролетела мимо веранды Morpho menelaus — бабочка одного из самых красивых видов. Однако и этот вид, как он ни восхитителен, не столь ярок, как его сородич Morpho rheten— tor, крылья у которого с верхней стороны совершенно ослепительны. М. rhetentor обыкновенно предпочитает широкие солнечные дороги в лесу и летает так высоко, что поймать его почти невозможно: он очень редко опускается к земле ближе, чем футов на 20. Проносясь мимо-, он изредка взмахивает крыльями, и тогда синяя поверхность крыльев вспыхивает на солнце так ярко, что ее видно за четверть мили. Здесь есть еще один вид этого рода — Morpho uraneis шелковисто-белого цвета, и поймать его точно так же трудно; шелковистым блеском отличается только самец, самка же окрашена в бледно-лиловый цвет. Бабочки в лесах всего многочисленнее и разнообразнее в разгар сухого сезона, особенно если дождь идет с промежутками в несколько дней. Тогда можно поймать бесчисленное множество своеобразных и редких видов, совершенно различных по привычкам, характеру полета, краскам и их сочетанию: одни желтые, другие ярко-красные, зеленые, пурпурные и синие, многие окаймлены полосками или усеяны пятнышками с металлическим — серебряным или золотым блеском. У некоторых крылья прозрачны, как стекло; из бабочек с прозрачными крыльями особенно красива Hetaira esmeralda. На крыльях у нее есть непрозрачное место, окрашенное в фиолетово-розовый цвет; когда насекомое это пролетает над опавшими листьями в сумрачных чащах, где только и встречается, видишь одно только яркое пятно, и кажется, будто это летит лепесток, сорвавшийся с цветка.

Пчелы и осы близ Пара не особенно многочисленны, и потому я расскажу об их привычках в одной из следующих глав. Многие виды Mygale — тех чудовищных волосатых пауков размером с полфута, которые привлекают столько внимания в музеях, — встречаются в Назарете в песчаных местах. Разные виды их имеют совершенно различные привычки. Одни сооружают среди черепиц или тростникового настила крыш логова из плотной пряжи, сильно напоминающей по выделке тонкий муслин; этих пауков часто можно увидеть ползающими по стенам комнат. Другие пауки строят подобные же гнезда на деревьях; известно, что они нападают на птиц. Один здоровенный паук, Mygale blondil, прорывает в земле широкую наклонную галерею около 2 футов длиной, стенки которой он умело выкладывает шелком. По своим привычкам это ночное животное. Перед самым восходом солнца можно видеть, как он стоит на страже у выхода из своего туннеля и мгновенно исчезает, заслышав тяжелую поступь около своего укрытия. Весьма замечательно большое число пауков, раскрашенных в яркие цвета. Некоторые из них сидели свернувшись у основания черешков листьев: напоминая цветочные почки, они тем самым вводили в заблуждение насекомых, служивших им добычей.

Рис. Aerosoma arquatum

Самым необыкновенным на вид был паук одного из видов Acrosoma, у которого из кончика брюшка выступали две изогнутые бронзового цвета иглы длиной в полтора дюйма. Он прядет большую паутину, и диковинный придатки, по-видимому, не мешают ему в этом деле; но, для чего он ими пользуется, я так и не смог догадаться.

Жесткокрылых, или жуков, на первый взгляд, как будто очень мало. Эта видимая скудость отмечается и в других экваториальных странах и является, вероятно, следствием палящего солнечного зноя, не позволяющего жукам жить на открытых местах, где они столь заметны в Европе. Они водятся только в тенистых местах, и если терпеливо искать их там, то можно найти много сот видов различных семейств. Напрасно было бы искать Geodephaga, или хищных жуков, под камнями или где-нибудь на открытых, солнечных местах. Наземных форм этого интересного семейства, которыми изобилуют Англия и другие страны умеренного климата, в окрестностях Пара мало: я встретил там всего четыре-пять видов; зато чисто древесные виды были довольно многочисленны. В северных широтах наблюдается обратное: подавляющее большинство видов и родов исключительно наземные. Древесные формы отличаются строением ног, которые снабжены широкими пористыми лапками и зазубренными когтями, позволяющими им карабкаться по веткам и листьям и цепляться за них. Поразительную скудость наземных жуков следует, несомненно, приписать многочисленности муравьев и термитов, населяющих каждую пядь поверхности земли во всех тенистых местах и уничтожающих, по всей вероятности, личинок жесткокрылых. Кроме того, эти деятельные существа выполняют те же функции, что и жесткокрылые, и, таким образом, необходимость в существовании последних отпадает. Относительно большое число лазящих форм среди хищных жуков — факт интересный, поскольку это еще один пример того, что животные формы в экваториальных областях Америки обладают склонностью приобретать черты, характерные для древесного образа жизни, — обстоятельство, указывающее на процесс медленного приспособления фауны к одетой лесами стране, процесс, продолжавшийся в течение всего гигантского геологического времени.

Глава IV

ТОКАНТИНС И КАМЕТА

Подготовка к путешествию. — Залив Гуажара. -Роща веерных пальм. — Нижнее течение Токантинса. — Краткое описание реки. — Виста-Алегри. — Баиан. — Пороги. — Поездка в лодке к водопадам Гуариба. — Жизнь туземцев на Токантинсе. — Вторая поездка в Камета

Двадцать шестое августа 1848 г. Сегодня м-р Уоллес и я отправились в экспедицию, намеченную, как я уже говорил, совместно с м-ром Ливенсом, вверх по реке Токантинс, устье которой лежит миль за 45 по прямой линии к юго-востоку от Пара; впрочем, по извилинам речных протоков путь туда составляет 80 миль. Река эта, как отмечалось выше, имеет 1600 миль в длину и занимает третье место среди рек, составляющих водную систему Амазонки. Приготовления к путешествию потребовали немало времени и немалых хлопот. Прежде всего мы наняли подходящее судно — двухмачтовую вижилингу — 27 футов длиной, с плоским носом и очень широкое, приспособленное для плавания по бурным водам: ходя путешествие наше было всего-навсего речной экскурсией, нам предстояло пересечь громадные, как море, водные пространства. Палубы лодка не имена, но в.ней были устроены два прочных плетеных сводчатых навеса, крытых пальмовым листом. Затем нам предстояло снабдить судно запасом продовольствия на три месяца — мы полагали вначале, что столько времени должно было продлиться путешествие, — добыть необходимые паспорта и, наконец, нанять команду. Все эти дела взял на себя м-р Ливенс, приобретший большой опыт в этой стране. Он привел двух индейцев с рисовой крупорушки, а те уже убедили присоединиться остальных. Мы со своей стороны, взяли нашего повара Изидору и молодого индейского юношу, по имени Антониу, который привязался к нам, пока мы жили в Назарете. Руководить экспедицией было поручено Алешандру, одному из индейцев м-ра Ливенса. Это был смышленый и дружелюбно настроенный молодой тапуйо, опытный лодочник и неутомимый охотник. Несомненно, только благодаря его усердию мы сумели достигнуть цели нашего путешествия. Цивилизованный тапуйо и такой же свободный гражданин, как и его белые соседи, Алешандру был уроженцем местности близ главного города провинции. Говорил он только по-португальски. Это был худощавый человек, немного ниже среднего роста, с красивыми, правильными чертами лица; верхняя губа его, что совершенно необычно для индейца, была украшена усами. Три года спустя я встретил его в Пара в форме национального гвардейца, и он нередко приглашал меня потолковать о былых временах. Я ценил его как спокойного, рассудительного, мужественного молодого человека.

Мы пустились в путь вечером, потеряв несколько часов на напрасное ожидание одного из наших матросов. Вскоре стемнело, подул сильный ветер и по реке с большой скоростью устремилась приливная волна, быстро пронося нас мимо множества судов, стоявших на якоре в порту. Челн изрядно качало. После того как мы прошли 5 или 6 миль, начался отлив, и нам пришлось бросить якорь. Через некоторое время мы все втроем улеглись на циновку, разостланную на полу нашей каюты, и вскоре заснули.

Проснувшись на следующее утро на восходе солнца, мы обнаружили что прилив относит нас вверх по баии, т. е. по заливу Гуажара. Это широкий проток между материком и цепью островов, протянувшейся на некотором расстоянии за городом. В проток выносят свои воды три большие реки: Гуама, Акара и Можу, так что он образует нечто вроде второго эстуария в главном эстуарии Пара. Ширина его почти 4 мили. Левый берег, вдоль которого мы плыли теперь, был удивительно красив: обращенная к нам плотная стена пышного и разнообразного леса как будто покоилась на поверхности воды, совершенно скрывая от глаз землю. Лес словно служил рамой этому водному пейзажу: массивную основу ее составляли куполообразные, округленные формы двудольных деревьев, а богатую отделку — бесконечное разнообразие широколистных Heliconia и пальм, каждый вид которых отличался иным стволом, кроной и листьями. Утро было тихо и безоблачно, — и косые лучи раннего солнца, падавшие прямо на стену леса перед нами, чудесно озаряли его. Единственным живым звуком, доносившимся до нас, был крик серакуры (Gallinutacayennensis), дикой курицы; в остальном было настолько тихо, что отчетливо слышались голоса лодочников из челнов, проходивших за милю или две от нас. Вскоре солнце стало палить немилосердно, но усилившийся морской ветерок умерял зной, который в противном случае оказался бы почти невыносимым. Около полудня мы достигли конца Гуажара и вошли в более узкий проток Можу. Вверх по этому протоку мы шли то на веслах, то под парусом между тех же непрерывных стен леса до утра 28-го.

29 августа. Можу, река немного поменьше Темзы, на расстоянии около 20 миль от своего устья соединяется коротким искусственным каналом с маленькой речкой Игарапе-Мирим, которая течет в противоположную сторону, к водной системе Токантинса. Суденышки вроде нашего предпочитают этот маршрут бурному переходу по главной реке, несмотря на значительно большее расстояние. Вчера мы прошли этот канал, а сегодня пробираемся по лабиринту узких протоков; берега их одеты тем же великолепным лесом, который, впрочем, приятно разнообразят дома плантаторов и поселенцев. Мы миновали много довольно крупных хозяйств и одну славную деревушку под названием Санта-Ана. Все эти протоки вымыты приливами, отлив же в противоположность тому, что происходит в коротком канале, движется к Токантинсу. Вода довольно теплая (24°), а буйная растительность вокруг словно дышит влагой. Впрочем, мне говорили, что местность здесь совершенно здоровая. Некоторые дома выстроены на деревянных сваях, забитых в топкий ил.

После полудня мы добрались до конца последнего протока Мурутипуку, который на протяжении нескольких миль течет между двумя непрерывными линиями веерных пальм, образующих своими прямыми стволами колоссальные частоколы. Мы обогнули мыс, и перед нами открылся вид на Токантинс. Об этом возвестил один из наших индейцев, стоявший дозорным на носу, воскликнув: «La esta о Parana-uassu!» («Смотрите, большая река!»). То было величественное зрелище: темные воды на обширном просторе весело плясали под ветром, а противоположный берег — узкая синяя полоска — лежал на расстоянии нескольких миль.

Мы высадились на остров, покрытый пальмами, чтобы развести огонь и вскипятить котелок чаю. Я прошел немного в глубь острова и был восхищен открывшейся перспективой. Суша лежала ниже верхнего уровня ежедневных приливов, так что подлеска здесь не было и земля оставалась голой. Почти все деревья принадлежали к одному виду пальм — Mauritia flexuosa; лишь на опушках росли немногочисленные пальмы другого вида — не менее замечательные — убусу, Manicariasaccifera. У убусу вытянувшиеся вверх листья без вырезов длиной 25 футов и шириной 6 футов, все они размещаются вокруг верхушки ствола вышиной 4 фута, образуя фигуру, напоминающую колоссальный волан. У веерных пальм, покрывавших почти весь островок, были громадные гладкие цилиндрические стволы 3 футов в диаметре и около 100 футов в высоту. Кроны их состояли из огромных пучков веерообразных листьев, у которых одни только черешки имели от 7 до 10 футов в длину. Пожалуй, ничего в растительном мире не могло бы произвести большее впечатление, чем эта пальмовая роща. Подлеска, который мог бы заслонить далекую перспективу уходящих вверх колонн, здесь не было. Кроны, тесно прижатые одна к другой на громадной вышине, не пропускали лучей солнца, и лес, полный внизу мрачного уединения, где, казалось, отдавался эхом звук нашего голоса, уместнее всего было бы сравнить с каким-нибудь монументальным храмом. По земле были разбросаны плоды обеих пальм: плоды убусу соединены вместе по два — по три и имеют шероховатую коричневую скорлупу; плод Mauritia, напротив, ярко-красного цвета, а кожура его изборождена глубокими поперечными полосками, которые придают ему сходство со стеганым мячом для игры в крикет.

Около полуночи, пользуясь приливом и сильным ветром, мы пересекли реку наискосок и, пройдя 16 миль, прибыли на следующее утро в 8 часов в Камета. Это довольно значительный город, прелестно расположенный на небольшой возвышенности материка на левом берегу Токантинса. Я отложу рассказ об этом городе до конца главы. Здесь мы лишились еще одного, матроса, который напился с какими-то старыми своими приятелями на берегу, и нам пришлось отправиться в трудную экспедицию вверх по реке только с двумя матросами, да и эти были весьма дурно настроены в связи с предстоящим плаванием.

Вид на реку из Камета великолепен. Город расположен,, как уже упоминалось, на высоком берегу, который представляет в этой плоской местности весьма значительную возвышенность; широкий простор темно-зеленых вод усеян низменными, покрытыми пальмами островами, но вниз по реке вид совершенно открыт, и на горизонте, как в море, вода смыкается с небом. Берега размыты водой, которую гонит ветер, и образуют маленькие бухты и узкие заливы, окаймленные песчаными пляжами. Принц Адальберт Прусский, который переправлялся через устье Токантинса в 1846 г., сравнивает его с Гангом. В устье он имеет свыше 10 миль в ширину; напротив Камета ширина его 5 миль. М-р Бёрчелл, известный английский путешественник, спустился вниз по реке из горнопромышленных провинций внутренней Бразилии за несколько лет до нашего посещения. К сожалению, эта прекрасная река как средство сообщения бесполезна из-за многочисленных препятствий судоходству в виде водопадов и порогов, которые, как мы увидим далее, начинаются (при плавании вверх по реке) милях в 120 выше Камета.

30 августа. В сопровождении сеньора Лароки, очень неглупого португальского купца, прибыли в поместье Виста-Алегри, расположенное в 15 милях выше, Камета. Здесь жил сеньор Антониу Феррейра Гомис; поместье могло служить недурным образчиком хозяйства бразильского плантатора в этой части страны. Строения занимали большое пространство, жилой дом стоял поодаль от хозяйственных помещений, но и тот и другие были построены на низменной, затопляемой почве; сообщение между ними поддерживалось по длинному деревянному мосту. От конторы и помещений для гостей в реку выдвигалась деревянная пристань. Все постройки поднимались на сваях над верхней отметкой воды. Тут была примитивная мельница для растирания сахарного тростника, приводимая в движение волами, но из получавшегося сока производился только один продукт — кашаса, т. е. ром. Позади построек находился маленький клочок земли, расчищенной от леса и засаженной плодовыми деревьями — апельсином, лимоном, женипапой, гуайявой и другими; кроме того, широкая тропа через заброшенную плантацию кофе и какао вела к нескольким большим сараям, где приготовляли фаринью — маниоковую крупу. Плантации маниока всегда разбросаны по лесу, иные находятся даже на островах посреди реки. Так как земля плодородна и незнакома с плугом, как, впрочем, и почти со всеми остальными земледельческими орудиями, одну и ту же землю никогда не засаживают три года подряд, но каждый год расчищают новый кусок леса, а старый расчищенный участок вновь превращается в джунгли.

Мы провели здесь два дня, ночуя на берегу в помещении, предназначенном для приезжих. Как то принято в бразильских домах, людей среднего класса, нас не представили женской половине семьи, и женщин мы видели только на расстоянии. В лесу и в зарослях вокруг поселка мы весьма успешно пополнили свои коллекции птицами и насекомыми, не встречающимися в Пара. Здесь я впервые увидел лазоревую котингу (Ampeliscotinga). Она сидела на самой верхушке одного очень высокого дерева и подстрелить ее из обыкновенногоохотничьего ружья было невозможно. Прекрасный голубой цвет ее оперения был ясно виден издали. Это глупая и спокойная птица. Чаще встречался другой вид — сигана, или цыганка (Opisthocomuscristatus), птица, принадлежащая к тому же отряду (Gallinacea), что и наша домашняя курица. Величиною она с фазана, оперение у нее темно-коричневое вперемежку с красноватым, а голова украшена гребешком из длинных перьев. Птица эта замечательна во многих отношениях. Задний палец у нее расположен не выше остальных, как то обычно бывает в отряде куриных, а лежит в одной с ними плоскости, таким образом, форма ноги приспособляется к чисто древесному образу жизни птицы, позволяя ей крепко хвататься за ветви деревьев. Эта отличительная черта всех тех птиц экваториального пояса Америки, которые представляют здесь кур и фазанов Старого света, служит еще одним доказательством приспособления животных к условиям лесной зоны. Сигана водится большими стаями на низких деревьях и кустарниках по берегам рек и лагун и питается дикими плодами, особенно кислой гуйявой (Psidiumsp .). Туземцы говорят, что она поедает плоды древовидного аронника (Caladtumarborescens),. который растет густыми массивами вокруг болотистых отмелей на лагунах. Птицы издают неприятный, резкий свист; если их спугнуть, они поднимают шум: потревоженные проплывающей лодкой, птицы тяжело перелетают с дерева на дерево, и каждая при этом присвистывает. У них, как и у других представителей того же отряда, существует полигамия. Однако их ни при каких обстоятельствах не увидишь на земле, и они нигде не одомашниваются. Мясо их имеет неприятный запах мускуса и сырых шкур — запах, называемый бразильцами катинга, — и потому несъедобно. Если они и для хищных зверей столь же непривлекательны, как для человека, то это, пожалуй, объясняет, почему они встречаются по всей стране в огромных количествах.

Здесь мы лишились еще одного из наших матросов, и вот в самом начале путешествия перед нами встала перспектива вынужденного возвращения из-за полного отсутствия людей для управления лодкой. Сеньор Гомис, которому мы вручили рекомендательные письма от сеньора Жуана-Аугусту Коррейа, высокопоставленного бразильца из Пара, сделал все что мог, чтобы убедить своих соседей-лодочников договориться с нами, но попытки его оказались напрасными. Люди в этих местах, видимо, не желают снисходить до работы по найму. Все они от природы ленивы, и, кроме того, у всех есть свое собственное небольшое дело или плантация, а это дает им возможность самостоятельно добывать средства к существованию. Нанять человека здесь трудно при любых обстоятельствах, но особенно трудно это было нам, иностранцам: невежественные люди, разумеется, боялись, что у нас заведены чуждые им обычаи. В конце концов наш хозяин одолжил двух своих невольников, чтобы они помогли нам на следующем участке пути, а именно: до селения Баиан, где, как мы твердо надеялись, нашей крайней нужде должен был помочь военный комендант округа.

[12] Как и веретеницы, амфисбены не змеи, а ящерицы. Змеевидное, или, вернее, червеобразное, тело амфисбен и утрата ими ног — приспособления к рытью в земле.