Натуралист на Амазонке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рис. Муравей сауба, самка

В то время, когда мы приехали в Пара, город еще не вполне оправился от последствий ряда переворотов, вызванных взаимной ненавистью между бразильцами и португальцами; первые в конце концов обратились за помощью к индейцам и смешанному цветному населению. Численность населения города вследствие этих беспорядков упала с 24 500 человек в 1819 г. до 15000 в 1848 г. Несмотря на то что перед нашим приездом общественное спокойствие не нарушалось в течение 12 лет, доверие полностью восстановлено не было, и португальские купцы и лавочники не решались жить за городом на своих прекрасных дачах, или росиньях, утопающих в роскошных тенистых садах. Незаметно никаких успехов и в расчистке леса, который вырос вновь на некогда возделанных землях и добрался ныне до всех окраинных улиц. Город, судя по его виду, знавал лучшие дни; общественные здания, в том числе дворцы президента и епископа, собор, главные церкви и монастыри, построены были с гораздо большей роскошью, чем то требовалось бы нынешнему городу. Улицы, где стояло много особняков, выстроенных в итальянском стиле, были запущены, в больших трещинах мостовой росли сорняки и молодые деревца в цвету. Большие городские площади были заглушены сорняками и непроходимы, так как местами представляли настоящее болото. Впрочем, торговля снова начинала возрождаться, и еще до моего отъезда из страны я наблюдал существенные улучшения, о которых расскажу в конце книги.

Провинция, главным городом которой был Пара, в то время, о котором я пишу, была самой обширной в Бразильской империи: около 1560 миль в длину, с востока на запад, и около 600 миль в ширину. Впоследствии, а именно в 1853 г., ее разделили пополам; при этом была образована самостоятельная провинция Верхней Амазонки — прежде капитания, или губерния, португальской колонии. Первоначально здесь жили индейцы, племена которых значительно различались по своему общественному укладу, но все имели один и тот же облик американских краснокожих, лишь немного видоизменившийся от долгого пребывания в лесной экваториальной стране. Большая часть племен ныне вымерла или забыта, по крайней мере те, что населяли первоначально берега главной реки, а их потомки слились с иммигрантами — белыми и неграми; однако многие до сих пор сохранились в первобытном состоянии на Верхней Амазонке и большей части притоков. Поэтому индейцы в этой провинции куда многочисленнее, чем где бы то ни было еще в Бразилии, и можно считать, что индейский элемент в смешанном населении преобладает, а доля негритянского населения меньше, чем в южной Бразилии.

Город построен на месте, самом удобном для порта, служащего воротами в Амазонский край, и со временем должен вырасти в крупный торговый центр, потому что северный берег великой реки, где только и может быть основан город-конкурент, гораздо менее доступен для судов, да и местность там нездоровая.

Несмотря на такую близость к экватору (1°28' ю. ш.), климат здесь не чрезмерно знойный. За три года температура только один раз достигла 35°. Максимальная дневная температура, около 2 часов пополудни, обычно колеблется от 32 до 34°. Но, с другой стороны, воздух никогда не бывает прохладнее 23°, так что все время жарко, а среднегодовая температура составляет 27°. Проживающие здесь североамериканцы говорят, что жара переносится не так тяжело, как летом в Нью-Йорке и Филадельфии. Влажность, конечно, очень велика, но дожди во влажный сезон не столь сильны и беспрерывны, как в других тропических странах. В течение долгого времени местность пользовалась репутацией очень здоровой. После оспы в 1819 г., от которой пострадали по преимуществу индейцы, в провинции не было ни одной серьезной эпидемии. Мы были приятно удивлены, узнав, что воздействие ночного воздуха или пребывание в болотистых низменностях не представляет опасности. Несколько англичан, поселившихся здесь 20-30 лет назад, выглядели почти такими же свежими, как будто никогда не покидали родины. Местные женщины, по-видимому, сохраняют красоту и полноту до преклонных лет. У бразильских женщин я никогда не замечал того раннего увядания, которое, говорят, столь обычно для женщин Северной Америки. То обстоятельство, что вплоть до 1848 г. природные условия в Пара оставались благоприятными для здоровья, весьма замечательно для города, лежащего в дельте огромной реки в сердце тропиков и наполовину окруженного болотами. Но после 1848 г. стали возникать эпидемии. В 1850 г. провинцию в первый раз посетила желтая лихорадка, от которой за несколько недель погибло более 4% населения. Болезни появлялись одна за другой, и, наконец, в 1855 г. по стране прошла холера, которая произвела ужасные опустошения. С тех пор здоровые свойства климата постепенно восстанавливаются, и Пара почти вернул свою добрую славу[4]. Городу не свойственны какие-либо серьезные местные заболевания, и одно время он служил курортом для больных из Нью-Йорка и Массачусетса. Ровная температура, вечнозеленая растительность, прохлада в засушливое время года, когда солнечный зной смягчается сильными ветрами с моря, и умеренный характер периодических дождей — все это делает климат одним из самых приятных на земле.

Главой гражданской власти в провинции Пара, как и в других провинциях империи, является президент[5]. Во время нашего приезда он возглавлял также ввиду чрезвычайных обстоятельств военное командование. Лицо, исполняющее эту должность, а также глава полиции и судьи назначаются центральным правительством в Рио-де-Жанейро. Делами внутреннего самоуправления ведает провинциальное собрание, избираемое народом. В каждой виле, т. е. городке, провинции есть свой муниципальный совет, а в малонаселенных районах жители каждые четыре года выбирают мирового судью, разбирающего мелкие тяжбы между соседями. В каждой деревне есть начальная школа; учитель содержится правительством, и жалованье его составляет примерно 70 фунтов стерлингов, т. е. столько же, сколько получают священники. Кроме общественных школ, в Пара содержится хорошо поставленная классическая школа, куда посылают для завершения образования своих сыновей большинство плантаторов и торговцев из внутренних областей. Своих депутатов в нижнюю и верхнюю палаты имперского парламента провинция переизбирает каждые четыре года. Правом голоса пользуется каждый домовладелец. Действует суд присяжных, присяжные выбираются из домовладельцев независимо от расы или цвета кожи, и я видел, как на одной скамье сидели рядом белый купец, негр-земплепашец, мамелуку, мулат и индеец. В общем, в структуре управления в Бразилии, по-видимому, удачно сочетаются принципы местного самоуправления и централизации, и требуется только достаточно высокое развитие добродетели и разума в народе, чтобы вывести нацию на путь процветания. Провинция Пара, или, как можно сказать теперь, две провинции — Пара и Амазонка, — занимает площадь 800 тыс. кв. миль, а население составляет только около 230 тыс. человек, или 1 человек на 4 кв. мили! Страна покрыта лесами; почва поразительно плодородна даже для тропической страны. Повсюду она пересекается широкими и глубокими судоходными реками. Параанцы с гордостью называют Амазонку Южноамериканским Средиземным морем. Огромная река, пожалуй, заслуживает этого названия, и не только потому, что сама она и ее главные притоки имеют громадную протяженность, а воды их омывают обширные и разнообразные области, но и потому еще, что повсюду существует система рукавов, соединяющихся с главными реками узкими протоками и связывающих воедино ряд озер, из коих иные имеют 15, 20 и 30 миль в длину. Поэтому вся долина Амазонки покрыта сетью судоходных вод, представляющих скорее не реку, а громадное внутреннее пресноводное озеро.

Город Пара был основан в 1615 г. и во второй половине XVIII в., во время правления брата знаменитого португальского государственного деятеля Помбала, имел немаловажное значение. Провинция Пара последней в Бразилии провозгласила свою независимость от метрополии и признала власть первого императора дона Педру. Объяснялось это многочисленностью и влиятельностью португальцев; возмущение местной партии было до того сильным, что немедленно вслед за провозглашением независимости в 1823 г. вспыхнула контрреволюция, во время которой погибли сотни людей и которая породила немало ненависти. Антагонизм продолжался много лет, и когда народ считал, что присылаемые из столицы империи губернаторы благосклонно относятся к иммигрантам из Португалии, поднимались мятежи. Наконец, в 1835 г. вспыхнуло серьезное восстание, в короткий срок охватившее всю провинцию. Оно началось с убийства президента и видных членов правительства; борьба была жестокой, и местная партия призвала в недобрый час на помощь невежественную и фанатическую часть смешанного и индейского населения. Клич «Смерть португальцам!» вскоре сменился призывами к убийству франкмасонов, в то время объединенных в могущественную организацию, которая охватывала большую часть белого мужского населения. Победившая местная партия пыталась создать свое правительство. Такое положение дел тянулось полгода, после чего жители приняли вновь присланного из Рио-де-Жанейро президента, который, однако, снова возбудил недовольство, заключив в тюрьму любимого вождя повстанцев Винагре. Последовала ужасная месть. Орда полудиких цветных собралась в укромных протоках за Пара, и в условленный день, после того как брат Винагре трижды тщетно направлял президенту требования об освобождении вождя, повстанцы устремились в Пара по сумрачным тропам в лесу вокруг города. Жестокая битва, длившаяся девять дней, происходила на улицах; английские, французские и португальские военные корабли действовали со стороны реки, помогая законным властям. Однако последние вместе со всеми друзьями мира и порядка вынуждены были в конце концов отступить на остров в нескольких милях от города. В городе и провинции воцарилась анархия; цветное население, воодушевленное победой, объявило смерть всем белым, за исключением англичан, французов и американцев. Злополучные зачинщики, возбудившие всю эту расовую ненависть, вынуждены были бежать. Внутри страны сторонники законных властей, в том числе, нельзя не отметить, целые племена дружественных индейцев и многие негры и мулаты, сосредоточились в некоторых укрепленных местах и защищались вплоть до 1836 г., когда после десятимесячной анархии Пара и другие крупные города были заняты войсками, высланными из Рио-де-Жанейро.

Годы миролюбивого правления, урок, полученный туземной партией, и умеренность португальцев еще только начали оказывать свое благотворное действие к тому времени, о котором я рассказываю; умиротворению способствуют также праздность и пассивное добродушие всех жителей Пара, без различия сословий и цвета кожи. Впрочем, жизнь теперь больше не подвергается опасности, где бы то ни было в стране. Нескольких самых закоренелых из повстанцев вывезли или заключили в тюрьму, а остальные, получив прощение, снова превратились в мирных граждан.

Я прожил в Пара в общей сложности около полутора лет, возвращаясь туда на несколько месяцев после непродолжительных экскурсий в глубь страны, до 6 ноября 1851 г., когда отправился в длительное путешествие по Тапажосу и Верхней Амазонке, которое заняло семь с половиной лет. За это время я неплохо познакомился с главным городом Амазонского края и его жителями. Я всегда утверждал, что Пара отличается в лучшую сторону от других приморских городов Бразилии. Он чище, пригороды его свежее, больше походят на сельскую местность и много приятнее своей зеленью, тенью и роскошной растительностью. Народ тут проще, миролюбивее и дружелюбнее по своему обращению и наклонностям; убийства, сообщающие столь дурную славу южным провинциям, здесь почти неизвестны. В то же время жители Пара стоят далеко позади южных бразильцев по предприимчивости и трудолюбию. Продовольствие и жилищная плата здесь дешевы, а потребности жителей невелики, ибо они довольствуются пищей и жилищем такого сорта, от какого в Англии отказались бы и нищие; большую часть времени они проводят в чувственных удовольствиях и в развлечениях, доставляемых им бесплатно правительством и богатыми гражданами. Оптовая и розничная торговля сосредоточены в руках португальцев, которых в городе живет около двух с половиной тысяч. Многими ремеслами занимаются цветные — мулаты, мамелуку, свободные негры и индейцы. Высшие классы бразильцев не любят мелочности розничной торговли и, если не могут быть оптовыми купцами, предпочитают сельскую жизнь плантаторов, пусть даже с самым маленьким хозяйством и ничтожными доходами. Негры работают в поле и в качестве носильщиков; индейцы почти все лодочники и составляют команду бесчисленных челнов всех форм и размеров, ведущих торговлю между Пара и внутренними районами. Образованные бразильцы, из коих не многие чисто кавказского [индоевропейского] происхождения, ибо в течение многих лет из Португалии иммигрировали почти. исключительно мужчины, — вежливые, живые и разумные люди. Они постепенно расстаются с теми невежественными, фанатическими представлениями, которые они унаследовали от своих португальских предков, особенно в том, что касается обращения с женщинами. Прежде португальцы не позволяли своим женам показываться в обществе, а дочерям — учиться читать и писать. В 1848 г. бразильские женщины только-только начали выходить из этого подчиненного положения, а бразильские отцы — открывать глаза на преимущества образования для их дочерей. Преобразования этого рода совершаются медленно. Этим-то униженным положением, в каком всегда находились женщины, и объясняется, должно быть, то обстоятельство, что отношения между мужчиной и женщиной в Бразилии стояли и стоят на низком моральном уровне. В Пара, по-моему, теперь происходит некоторое улучшение, но прежде беспорядочные связи были, по-видимому, в обычае у всех классов, а интриги и ухаживание составляли серьезное занятие для большей части населения. Я не верю, что такое положение вещей — необходимое следствие климата и общественного устройства, так как в тех маленьких городках внутри страны, где я жил, нравы и общий моральный уровень населения были столь же чисты, как в аналогичных селениях Англии.

Глава II

ПАРА

Болотистые леса Пара. — Португалец-земледелец. — Загородный дом в Назарете. — Жизнь натуралиста на экваторе. — Сухие девственные леса. — Магуари. -Уединенные протоки. — Коренные жители

Прожив около двух недель в росинье м-ра Миллера, мы услыхали о другом сдающемся внаем загородном доме, похожем на этот, но расположенном гораздо удобнее для нас — в деревне Назарет, за полторы мили от города и у самого, леса. Владельцем дачи был старый португалец по имени Данин, который жил на своем черепичном заводе в устье Уны, небольшой речки, протекающей в двух милях ниже города Пара. Мы решили пройтись туда по лесу, хотя нам говорили, что дорога длиной в 3 мили в эту пору года едва проходима и до Уны много легче добраться на лодке. Однако мы были рады возможности уже теперь пересечь этот богатый болотистый лес, которым так восхищались с палубы судна, и в одно прекрасное солнечное утро, около 11 часов, получив необходимые сведения о дороге, отправились в путь. Впоследствии эта часть леса стала одним из самых любимых моих мест. Я расскажу о том, как прошла прогулка, о первых моих впечатлениях и приведу некоторые замечания о растительности. Лес этот очень похож на большинство низменных лесов, и потому описание может быть отнесено ко всем подобным лесам.

Выйдя из города, мы пошли по прямой пригородной дороге, которая проложена по насыпи, возвышающейся над уровнем окружающей местности. Почва по обе стороны от дороги низменная, болотистая, однако на ней было построено несколько просторных росиний, утопавших в великолепной зелени. Миновав последние из них, мы добрались до места, где в 5-б ярдах от края дороги стеной поднимался высокий лес, футов, вероятно, на 100 в вышину. Лишь кое-где проглядывали стволы деревьев — стена леса от земли и до вершины была почти сплошь покрыта разнообразной драпировкой из лазящих растений самых ярких зеленых тонов; цветов почти не было видно, лишь кое-где алел, точно звезда, среди зелени одинокий страстоцвет. Низменная полоса между стеной леса и дорогой была одета густыми зарослями кустарников, среди (которых особенно многочисленны были колючие мимозы, покрывавшие прочие кусты на манер английской куманики.

Другие карликовые мимозы стлались по земле у самого края дороги; стоило нам по пути слегка задеть их ногой, как они словно бы сжимались. Кассии с их изящными перистыми листьями и яркими желтыми цветами преобладали среди низкорослых деревьев; деревянный аронник рос группами вокруг болотистых ложбин. Надо всем этим летали яркие дневные бабочки в большем количестве, чем вы видали где-либо до сих пор: одни (Callidryas) были сплошь оранжевые или желтые, другие (Heliconia), с сильно удлиненными крыльями, горизонтально носившиеся в воздухе, были черного цвета с синими, красными и желтыми узорами. Один великолепный вид (Cotaenisdido), зеленый, как трава, особенно привлек наше внимание. Поближе к земле летало много других, более мелких и очень сходных с нашими английскими, видов, привлекаемых цветами многочисленных стручковых и других кустарников. Кроме бабочек и стрекоз, других насекомых здесь мало; стрекозы по форме сходны с английскими видами, хотя иные из них и бросались в глаза своим огненно-красным цветом.

То и дело останавливаясь, чтобы осмотреть что-нибудь или чем-нибудь полюбоваться, мы все-таки продвигались вперед. Дорога стала слегка подниматься в гору, а почва и растительность внезапно переменились. Заросли здесь состояли из трав, низкорослой осоки и других растений с листвой более мелкой, нежели у растительности на влажных почвах. Лес, выросший вторично, состоял из невысоких деревьев с блестящими темно-зелеными листьями, общим своим видом напоминавших лавры и другие вечнозеленые растения наших английских садов. У иных из них (Melastoma) листья были испещрены изящными жилками и покрыты волосками, другие (мирты), рассеянные по лесу, имели листву более мелкую, но вследствие своей немногочисленности не могли существенно изменить характер леса в целом.

Мы замешкались в пути, и солнце стало палить немилосердно. День был ясный, на небе ни облачка. То был один из тех чудесных дней, которые возвещают начало сухого сезона. Песчаная почва излучала тепло, и это было заметно по колебанию воздуха над ней. Мы не видели и не слышали ни зверей, ни птиц, лишь под купы раскидистых деревьев забралось несколько измученных жарой коров из имения, к которому спускалась тенистая тропа. Земля чуть ли не горела у нас под ногами, и мы поспешили в тень леса, который виднелся неподалеку впереди. Наконец мы вошли туда, и как стало нам легко! Мы оказались на довольно широкой тропе или аллее, где ветви деревьев скрещивались над нашей головой и отбрасывали восхитительную тень. Сначала лес был молодой, густой и совершенно непроходимый; землю нe покрывали трава и кустарник, как в лесах Европы, а устилал ковер плаунов. Постепенно картина начала меняться. Мы понемногу спускались с сухой песчаной возвышенности в болотистую низменность; в лицо нам повеяло прохладой и тем запахом плесени, который исходит от гниющей растительности. Деревья теперь стали выше, подлесок реже, и мы уже могли заглянуть в чащу по обе стороны от нас. Лиственные кроны деревьев, среди которых вряд ли случалось увидеть сразу два экземпляра одного вида, находились теперь где-то высоко над нами, словно в другом мире. Лишь изредка в просвете на фоне ясного синего неба виднелся узор листвы. Одни листья имели форму кисти руки с большими растопыренными пальцами, другие были изящно вырезаны или имели перистое строение, как листья мимоз. Внизу стволы деревьев были повсюду связаны между собой сипо [лианами]; гибкие деревянистые стебли вьющихся и лазящих растений, листва которых находилась где-то далеко вверху, сплетались со стволами высоких деревьев. Одни скручивались прядями, точно канаты, у других толстые стебли, искривленные самым причудливым образом, обвивались, как змеи, вокруг древесных стволов или свивались гигантскими петлями и спиралями между крупными ветвями; третьи изгибались зигзагами, образуя как бы ступени лестницы, уходящей с земли на головокружительную высоту.

Много времени спустя я с интересом узнал, что эти вьющиеся деревянистые растения не относятся к одному какому-нибудь семейству. Особой группы растений, отличающейся свойством обвиваться, не существует, но виды многих и притом самых разнообразных семейств, большинство представителей которых не принадлежит к вьющимся, по-видимому, под действием условий жизни приобретают эту особенность. Существует даже вьющийся род пальм (Desmoncus), виды которого на языке тупи[6] носят название жаситара. Их тонкие извивающиеся стебли снабжены толстыми шипами; они обвиваются вокруг высоких деревьев, перебрасываясь с одного на другое, и вырастают до невероятной длины. Листья обычной перистой формы, характерной для этого семейства, не собираются в густую крону, а отходят от стволов через большие промежутки и на концах несут длинные изогнутые шипы. Такое строение является превосходным приспособлением, позволяющим этим деревьям прикрепляться при лазании, но оно сильно досаждает путнику, так как деревья иногда нависают над дорогой и цепляются за шляпу или рвут одежду. Многочисленность и разнообразие лазящих деревьев в лесах Амазонки. тем более любопытны, что и животные здесь отличаются всеобщей тенденцией стать лазящими формами.

Все амазонские и даже все южноамериканские обезьяны — лазящие. Здесь нет группы, которая жила бы на земле, как бабуины Старого света. Куриные, представляющие здесь кур и фазанов Азии и Африки, благодаря расположению пальцев на ногах хорошо приспособлены к сидению на деревьях, и только на деревьях, на большой высоте, и можно их увидеть. Род стопоходящих хищников (Cercoleptes), родственный медведям и встречающийся только в лесах Амазонки, ведет полностью древесный образ жизни и имеет гибкий хвост, как у некоторых обезьян[7]. Можно было бы привести еще много подобных примеров, но я упомяну только Geodephaga, хищных жуков, у которых в этих лесных областях большинство родов и видов по строению своих ног приспособлено к жизни исключительно на ветвях и листьях деревьев.

Многие из деревянистых лиан, свешивающихся с деревьев, не вьющиеся растения, а воздушные корни растений-эпифитов (Aroideae); они прикрепляются к крепким сучьям деревьев наверху и спускаются вниз прямо, как отвес. Одни свешиваются поодиночке, другие связками; одни обрываются на полпути к земле, другие касаются почвы и пускают в нее корешки. Подлесок в этих местах состоял частью из молодых деревьев тех же видов, что и их высокие соседи, частью же из пальм множества видов: одни были в 20-30 футов вышиной, другие — малы и изящны, со стволами не толще пальца. Эти последние (различные формы Bactris) несли на себе маленькие связки красных или черных плодов, часто содержащих сладкий сок, похожий на виноградный.

Дальше почва стала более топкой, и мы уже с трудом находили путь. Здесь начал появляться дикий банан (Uraniaamazonica), и там, где он рос сплошными массивами, характер пейзажа менялся. Листья этого прекрасного растения, похожие на широкое лезвие меча, имеют 8 футов в длину и фут в ширину; растут они вертикально вверх, отходя поочередно от верхушки ствола высотой в 5 или 6 футов. Многочисленные виды растений с листьями, сходными по форме с банановыми, но более мелкими, одевали землю. Среди них встречались виды марантовых, у некоторых листья были широкие и блестящие, с длинными черешками, расходящимися из узла на стебле, как у тростника. Стволы деревьев были одеты вьющимися папоротниками и Pothos (из семейства ароидных) с крупными и мясистыми сердцевидными листьями. Бамбук и другие высокие злаки и тростниковые растения склонялись над дорогой. Вид этой части леса был крайне своеобразен; дать ясное понятие о нем путем описания невозможно. Составить себе некоторое представление о пейзаже может читатель, бывавший в Кью-Гардене: вообразите растительность большой пальмовой оранжереи этого сада, перенесенную на обширное пространство болотистой земли, вперемежку с ней растут крупные двудольные деревья, похожие на наши дубы и вязы и покрытые лазящими и паразитными растениями, земля завалена упавшими и гниющими стволами, ветками и листьями, и все это освещено пылающим в зените солнцем и окутано испарениями.

Наконец мы вышли из лесу на берега Уны, неподалеку от ее устья. Река имела здесь около 100 ярдов в ширину. Сеньор Данин жил на противоположном берегу: над влажной почвой поднимался на деревянных сваях большой дом, выбеленный и крытый, как обычно, красной черепицей. Вдоль второго этажа, который занимала семья хозяина, шла открытая веранда, где трудились мужчины и женщины. Внизу несколько негров таскали на голове глину. Мы кликнули лодку, и один из негров отправился за нами. Сеньор Данин принял нас с обычной церемонной вежливостью португальца; он отлично говорил по-английски, и, уладив наше дело, мы остались, чтобы побеседовать с ним по различным вопросам, касающимся страны. Как и всех остальных предпринимателей в этой провинции, его волновало одно — недостаток рабочих рук. По-видимому, он прилагал много усилий, чтобы завезти сюда белых рабочих; он привез рабочих из Португалии и других стран, заключив контракт о том, что они будут работать на него, но его постигла неудача. Все эти рабочие один за другим покинули его после приезда. Обилие незанятой земли, свобода, весь уклад этой полудикой жизни в челнах и та легкость, с какой, работая немного, можно добыть себе пропитание, соблазняют даже самых добропорядочных людей, и они тут же бросают постоянную работу. Наш хозяин жаловался также на дороговизну рабов вследствие запрещения африканской торговли: прежде невольника можно было купить за 120 долларов, а теперь с трудом удается достать и за 400 долларов[8].

Г-н Данин рассказал нам, что он совершал путешествия в Англию и Соединенные Штаты, а теперь двое его сыновей завершают там образование. Впоследствии я встречал многих предприимчивых португальцев и бразильцев вроде г-на Данина; предмет их стремлений — совершить путешествие в Европу или Северную Америку и послать сыновей туда для получения образования. Земля, на которой выстроен завод г-на Данина, представляла, по его словам, искусственную насыпь на болоте; одна сторона дома была построена на выступе насыпи, выходящем к реке, так что из.гостиных хорошо видна была река с проплывающими по ней судами. Мы узнали, что некогда на этом месте находилось большое и цветущее скотоводческое хозяйство с открытым поросшим травой пространством вроде парка. По воскресеньям сюда, бывало, по суше и по воде, в экипажах и пышных галиотах съезжалось человек по 40-50 провести день у гостеприимного хозяина. После политических смут, о которых я уже упоминал, хозяйство это, как и большинство других в стране, пришло в упадок. Обработанные земли и дороги, к ним ведущие, ныне сплошь заросли густым лесом. Когда мы собрались уходить, господин Данин предложил нам челн и двух негров, чтобы доставить нас в город, и мы попали туда вечером, после дня, богатого новыми впечатлениями.

Немного времени спустя мы вступили во владение нашим новым жилищем. Дом представлял собой квадратное строение, состоящее из четырех одинакового размера комнат; черепичная крыша выступала навесом со всех сторон, образуя широкую веранду, где благодаря прохладе было приятно сидеть и работать. На обработанной земле, которая выглядела так, будто ее недавно очистили от леса, взращивались плодовые деревья, на небольших делянках росли кофе и маниок. Входом на наш участок служила чугунная решетчатая калитка; она открывалась на заросшую травой площадь, вокруг которой стояло несколько домов да крытых пальмовыми листьями хижин, составлявшие в то время селение. Самым значительным строением была капелла Назаретской божьей матери, расположенная напротив нашего участка. Эта святая пользовалась большой популярностью у всех набожных параанцев, которые приписывали ей много чудес. На алтаре стояла ее статуя — красивая кукла вышиной около 5 футов в серебряной короне и одеянии из голубого шелка, усеянного золотыми звездами. В капелле и вокруг нее хранились приношения верующих — свидетельства сотворенных божьей матерью чудес. Здесь были слепки исцеленных ею ног, рук, грудей и т. п. Но самым любопытным изо всего была шлюпка, поставленная тут экипажем португальского судна, которое погибло напротив Кайенны за год или за два до нашего приезда; часть экипажа спаслась в шлюпке, после того как воззвала о покровительстве к святой. Ежегодное празднество в честь Назаретской божьей матери — самый большой праздник в Пара; многие являются из соседнего большого города — Мараньяна, за 300 миль. Для удобства этих гостей президент отдал однажды распоряжение почтовому пароходу задержаться на два дня в Пара. Популярностью своей празднество отчасти обязано прекрасной погоде, которая обычно стоит в это время в середине ясного сезона — в течение десяти дней перед полнолунием в октябре или ноябре. Пара тогда представляется с лучшей стороны. Никогда не бывает трех недель подряд без дождя, поэтому погода не слишком сухая, и при ясном небе можно наслаждаться всей прелестью зелени и цветов. Особенно хороши лунные ночи: воздух прозрачно чист, а легкий морской ветерок приносит приятную прохладу.

Мы решили посвятить несколько месяцев планомерному исследованию местности. С трех сторон нас окружал лес. Заканчивался влажный сезон, и большая часть видов птиц кончала линять, а многочисленность и разнообразие насекомых росли с каждым днем. Позади росиньи я нашел после нескольких дней поисков ряд тропинок,, которые вели через лес к дороге на Уну; на полпути находился дом, где жили во время своего пребывания в Пара в 1819 г. знаменитые путешественники Спикс и Марциус. Теперь дом был заброшен, а плантации заросли кустарниками. Окрестные тропы изобиловали насекомыми; тропы укрывала густая тень, и бродить по ним было очень приятно. У самых наших дверей начиналась главная дорога через лес. Она была достаточно широка для двух всадников, едущих рядом, и расходилась в трех направлениях; главная дорога вела в деревню Орен, на расстоянии 50 миль. Когда-то дорога простиралась до Мараньяна, но. давно заброшена и теперь заросла настолько, что даже между Пара и Ореном едва проходима.

Наши поиски мы вели в разных направлениях по этим тропам и каждый день находили много новых и интересных видов. Почти все наше время мы тратили на то, чтобы собирать образцы, препарировать их и делать заметки. Один день настолько походил на другой, что достаточно описания событий какого-нибудь одного дня, включая сюда ряд явлений природы, чтобы дать представление о том, как проходят будни натуралистов на экваторе.

Вставали мы обыкновенно вскоре после рассвета, и Изидору,. подав нам чашку кофе, спускался в город закупить свежей провизии на день. Два часа перед завтраком посвящались орнитологии. В эти ранние часы небо неизменно оставалось безоблачным (термометр показывал 23-24°); обильная роса или влага прошедшего ночью дождя быстро испарялась с мокрой листвы под лучами яркого солнца, восходившего точно на востоке и быстро поднимавшегося прямо к зениту. Вся природа точно посвежела, быстро распускались новые листья и цветы. Иногда там, где накануне вечером виден был лишь однородный зеленый массив леса, наутро какое-нибудь дерево покрывалось цветами — расцвет происходил внезапно, как по волшебству. Птицы были оживлены и деятельны; с плодовых деревьев неподалеку нередко слышался пронзительный крик туканов (Ramphastosvitellinus), Очень часто по утрам, отчетливо вырисовываясь на фоне синего неба, летали на большой высоте стайки попугаев, всегда парами, и щебетали, словно обращаясь друг к другу; пары сохраняли между собой правильные интервалы; впрочем, яркие цвета их на такой высоте не были заметны. Время после завтрака, с 10 часов утра и часов до 2-3 дня, мы посвящали энтомологии: лучшее время для наблюдения за насекомыми в лесу — незадолго до самой жаркой поры дня.

Жара быстро нарастала к 2 часам (33-34°), и к этому времени стихали все голоса птиц и зверей, только с деревьев слышался время от времени резкий стрекот какой-нибудь цикады. Листья, такие влажные и свежие ранним утром, теперь увядали; цветы теряли свои лепестки. Когда мы возвращались, утомленные, после экскурсий домой, соседи наши, индейцы и мулаты, — обитатели открытых хижин с крышей из пальмовых листьев — спали в гамаках или сидели на циновках, не утруждая себя даже беседой. В июне и июле в течение некоторого времени после полудня почти ежедневно шел сильный ливень, приносивший долгожданную прохладу. Очень любопытно было наблюдать, как — всегда одинаково — набегают тучи. Сначала ослабевает и стихает совсем прохладный морской ветерок, который начинает дуть около 10 часов утра и все усиливается, по мере того как солнце поднимается. Зной и электрическое напряжение атмосферы становятся почти непереносимыми. Вялость и томление охватывает все живое, даже обитателей леса. На востоке появляются облака, они собираются кучами, все больше темнея внизу. Весь восточный горизонт почти внезапно чернеет, тьма распространяется вверх и в конце концов заслоняет солнце. Тогда по лесу проносятся сильные порывы ветра, раскачивающие верхушки деревьев; вспыхивает яркая молния. Затем раздается удар грома, и вниз устремляются потоки дождя. Такая гроза быстро прекращается, но иссиня-черные неподвижные тучи остаются на небе до самой ночи. Тем временем вся природа оживает, лишь под деревьями видны кучки опавших лепестков и листьев. К вечеру жизнь опять пробуждается, из кустов и деревьев вновь несется звонкий гомон. На следующее утро солнце снова встает в безоблачном небе, и круг замыкается: весна, лето и осень сменяют друг друга в пределах одного тропического дня. Весь год дни в этой стране более или менее похожи на этот. Небольшое различие существует между сухим и влажным сезонами, но и в сухой сезон, который длится с июля до декабря, обыкновенно бывают ливни, а во влажный, с января до июня, — солнечные дни. По этой причине периодические явления жизни растений и животных не происходят примерно в одно и то же время для всех видов или особей какого-либо данного вида, как в умеренных странах. Здесь нет, конечно, никакой зимней спячки, поскольку сухой сезон не слишком засушлив, нет и летней спячки, как в некоторых тропических странах. Растения не цветут, не роняют листья в одно и то же время, птицы тоже не линяют, не спариваются, не высиживают птенцов одновременно. В Европе лесной ландшафт во всякое время года — весной, летом, осенью, зимой — выглядит по-своему. В экваториальных лесах пейзаж одинаков или почти одинаков в любой день в году: набухание почек, цветение, плодоношение, листопад всегда продолжаются — не у одного, так у другого вида. Деятельность птиц и насекомых не прекращается, у каждого вида имеются свои собственные сроки; так, например, колонии ос не вымирают ежегодно, оставляя одних только маток, как в холодных странах; наоборот, смена поколений и колоний происходит беспрерывно. Нет ни весны, ни лета, ни осени, но в каждом дне сочетаются все три времени года. Так как день и ночь всегда имеют равную продолжительность, ежедневные атмосферные возмущения нейтрализуются до наступления следующего утра; солнце проходит свой путь по самой середине небосвода, дневная температура колеблется на протяжении всего года в пределах 2-3°. Как величественно на экваторе в своем совершенном равновесии и простоте шествие Природы!

Вечера наши были заполнены обыкновенно тем, что мы приводили в порядок коллекции и делали заметки. Обедали мы в 4, а чай пили около 7 часов. Иногда мы отправлялись в город поглядеть, как живут бразильцы, или развлечься в обществе европейцев и американцев. Так проходили дни с 15 июня до 26 августа. За это время мы совершили две дальние экскурсии на берега протока, Магуари, расположенного в лесных дебрях, милях в 12 от Пара, чтобы посетить рисовую крупорушку и лесопильню, которыми владел американец м-р Аптон. Я расскажу кое-что о происшествиях, случившихся во время этих экскурсий, и об интересных наблюдениях по естественной истории и над обитателями этих внутренних протоков и лесов.

Первую нашу экскурсию на крупорушку и лесопильню мы совершили по суше. Проток Иритири, на берегах которого они стоят, соединяется с рекой Пара другим, более крупным протоком Магуари, так что туда можно добраться и водой, но для этого приходится сделать круг около 20 миль. Мы вышли на восходе солнца, взяв с собой Изидору. Дорога сразу же за Назаретом углубилась в лес, так что уже через несколько минут мы очутились в тени. На некотором расстоянии путь наш проходил по вновь выросшему лесу — первобытный лес около города был когда-то расчищен или прорежен. Новый лес был густ и непроходим из-за тесного расположения молодых деревьев и массива тернистых кустарников и лазящих растений. Заросли эти кишели муравьями и муравьеловками; там часто встречалась также одна маленькая раздувающая горло птичка — манакин, которая изредка перелетает через дорогу, издавая странный звук, производимый, как я полагаю, крыльями и напоминающий стук маленькой деревянной трещотки.

Через милю-полторы характер растительности начал меняться, и мы очутились в первобытном лесу. По виду он резко отличался от тех болотистых участков, какие я уже описывал. Местность здесь была несколько более возвышенная и неровная, многочисленные болотные растения с их длинными и широкими листьями отсутствовали, и, хотя деревья стояли реже, подлеска было меньше. По этой дикой местности дорога тянулась 7-8 миль. Такой лес без перемен простирается до самого Мараньяна и в другие стороны, как нам говорили, на расстояние около 300 миль к югу и востоку от Пара. Уходя в лощину, дорога почти всякий раз пересекала ручей, через прохладную, темную в тени листвы воду которого были переброшены древесные стволы. Землю покрывал не только ковер плаунов, как обычно, но и массы растительных остатков и толстый слой опавших листьев. Кругом росло множество разнообразных плодов, в том числе много форм бобов: одни стручки были с фут длиной, плоские и мягкие, точно кожаные, другие — твердые, как камень. В одном месте мы видели много больших полых деревянистых сосудов, которые, по словам Изидору, падали с дерева сапукаи. Их называют обезьяньими чашами (cuyas de macaco) -это семенные коробочки, заключающие в себе орехи, которые продаются под тем же названием на Ковент-Гарденском рынке (в Лондоне).

[4] Эта фраза Бейтса говорит о том, что в 1863-1864 гг., когда книга была написана, вопрос о происхождении инфекционных болезней все еще рассматривался в аспекте их порождения «испорченным», «злокачественным» воздухом болот и т.п. Совершенно понятно, однако, что описанные Бейтсом эпидемии оспы, холеры, желтой лихорадки и пр. могли возникнуть лишь в результате образования в Пара инфекционных очагов, чаще всего, как, например, при оспе и холере, путем завоза болезни из Европы белыми иммигрантами.

[5] В течение XVI-XVIII вв. Бразилия была португальской колонией. В 1808 г., когда Наполеон решил завоевать Португалию, португальский принц-регент дон Жуан перебрался вместе с двором и знатью в Рио-де-Жанейро и вступил в правление Бразилией. В 1821 г. под давлением революционного движения бразильцев, недовольных поборами двора и предпочтением, которое оказывалось португальцам, дон Жуан вернулся в Португалию, оставив регентом своего сына дон Педру. Стремясь ввести народное движение в монархическое русло, дон Педру провозгласил в 1822 г. независимость Бразилии, которую он объявил конституционной империей. После отречения Педру I ему наследовал дон Педру II, правивший с 1831 по 1889 г. Эпоху двух императоров — Педру I и Педру II — называют эпохой либерализма в истории Бразилии. Однако конституционные права были предоставлены только белым и притом лишь состоятельным классам. В стране продолжала процветать экокомически отсталая форма плантаторского хозяйства, целиком построенного на рабском труде негров. На протяжении почти всего XIX в. Бразилия оставалась крайне отсталой и реакционной страной, где дольше, чем где бы то ни было, удерживалось рабство негров. В разных пунктах страны вспыхивали восстания и шла борьба за освобождение негров. К этому присоединялось брожение среди коренного населения страны — различных племен южноамериканских индейцев, не желавших смириться с игом белых поработителей. В 1828 г. в результате восстания от Бразилии отпал Уругвай, объявивший себя независимой республикой. В 1834 г. в Баии произошло мощное восстание беглых рабов-негров. В 1835 г. движение за отмену рабства развернулось в провинции Пара, в устье Амазонки. Оно получило широкий отклик среди всего цветного населения долины Амазонки. Движение это было жестоко подавлено, а руководители его мулаты Анжелин и Винагре на много лет брошены в тюрьму. Отклики этого восстания, как видно из книги Бейтса, чувствовались еще 20 лет спустя, но Бейтс сообщает о них, как и о самом восстании, явно не в сочувственных тонах, подобно многим другим буржуазным интеллигентам, он находился под гипнозом «либерализма» Педру II, а развивавшаяся с середины XIX в. все большая зависимость Бразилии от английского капитала воспринималась Бейтсом как проявление экономического «прогресса» страны. Бразилия как империя просуществовала до 1889 г., когда после буржуазной революции была провозглашена республика. Упоминаемый выше (на стр. 52) Помбал — это португальский государственный деятель XVIII в. являвшийся представителем просвещенного абсолютизма. Фактический правитель Португалии при короле Жозе I (1750-1777), Помбал стремился несколько ограничить права и влияние католической церкви и иезуитов в области управления государством и просвещения народа и поддержать буржуазию в ее борьбе с феодализмом. Брат Помбала, проводивший ту же политику, состоял примерно в те же годы правителем Бразилии.

[5] В течение XVI-XVIII вв. Бразилия была португальской колонией. В 1808 г., когда Наполеон решил завоевать Португалию, португальский принц-регент дон Жуан перебрался вместе с двором и знатью в Рио-де-Жанейро и вступил в правление Бразилией. В 1821 г. под давлением революционного движения бразильцев, недовольных поборами двора и предпочтением, которое оказывалось португальцам, дон Жуан вернулся в Португалию, оставив регентом своего сына дон Педру. Стремясь ввести народное движение в монархическое русло, дон Педру провозгласил в 1822 г. независимость Бразилии, которую он объявил конституционной империей. После отречения Педру I ему наследовал дон Педру II, правивший с 1831 по 1889 г. Эпоху двух императоров — Педру I и Педру II — называют эпохой либерализма в истории Бразилии. Однако конституционные права были предоставлены только белым и притом лишь состоятельным классам. В стране продолжала процветать экокомически отсталая форма плантаторского хозяйства, целиком построенного на рабском труде негров. На протяжении почти всего XIX в. Бразилия оставалась крайне отсталой и реакционной страной, где дольше, чем где бы то ни было, удерживалось рабство негров. В разных пунктах страны вспыхивали восстания и шла борьба за освобождение негров. К этому присоединялось брожение среди коренного населения страны — различных племен южноамериканских индейцев, не желавших смириться с игом белых поработителей. В 1828 г. в результате восстания от Бразилии отпал Уругвай, объявивший себя независимой республикой. В 1834 г. в Баии произошло мощное восстание беглых рабов-негров. В 1835 г. движение за отмену рабства развернулось в провинции Пара, в устье Амазонки. Оно получило широкий отклик среди всего цветного населения долины Амазонки. Движение это было жестоко подавлено, а руководители его мулаты Анжелин и Винагре на много лет брошены в тюрьму. Отклики этого восстания, как видно из книги Бейтса, чувствовались еще 20 лет спустя, но Бейтс сообщает о них, как и о самом восстании, явно не в сочувственных тонах, подобно многим другим буржуазным интеллигентам, он находился под гипнозом «либерализма» Педру II, а развивавшаяся с середины XIX в. все большая зависимость Бразилии от английского капитала воспринималась Бейтсом как проявление экономического «прогресса» страны. Бразилия как империя просуществовала до 1889 г., когда после буржуазной революции была провозглашена республика. Упоминаемый выше (на стр. 52) Помбал — это португальский государственный деятель XVIII в. являвшийся представителем просвещенного абсолютизма. Фактический правитель Португалии при короле Жозе I (1750-1777), Помбал стремился несколько ограничить права и влияние католической церкви и иезуитов в области управления государством и просвещения народа и поддержать буржуазию в ее борьбе с феодализмом. Брат Помбала, проводивший ту же политику, состоял примерно в те же годы правителем Бразилии.

[7] Cercoleptes, или Potos, — цепкохвостый медведь, или кинкажу, род из семейства енотов. Небольшие животные до 50 см в длину с длинным хвостом (до 45 см в длину). Виды кинкажу водятся не только в лесах Амазонки, как думал Бейтс, но и в Перу, Мексике, Южной Луизиане и Флориде.

[8] Акты, запрещавшие торговлю рабами и вывоз их из Африки, принимались Англией и Францией неоднократно, начиная с 1814 г. В 1841 г. был заключен так называемый «договор пяти» (Англия, Австрия, Пруссия, Россия и Франция, но последняя не ратифицировала этот договор). Однако и этот договор фактически не прекратил торговлю рабами, а лишь несколько затруднил ее, что и привело к повышению цен на рабов-негров.