Том 1. Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прус ценил и русскую реалистическую живопись. „Это большое искусство, писал он о произведениях Репина, Сурикова, Крамского, Мясоедова, Верещагина. — Это не упражнение глаза и руки, не красочные этюды, не вариации на заказанную тему, а произведения законченных мастеров, которые глубоко чувствуют окружающее, умеют выявить в нем характерные черты и показать их зрителю“.

Прус был хорошо знаком и с западноевропейской литературой. Из авторов, которых он особенно ценил, которые были близки ему по духу своего творчества и оказали определенное влияние на формирование Пруса как писателя, следует назвать в первую очередь Бальзака и Диккенса.

Прус заслуженно считается одним из основоположников и замечательных мастеров польской новеллы. С 1872 по 1885 год им написано около шестидесяти рассказов.

Начал он с веселых, но не всегда содержательных юморесок и шуток. Позднее Прус с горечью будет вспоминать о годах, когда он, вынужденный писать ради заработка, должен был думать лишь о том, чтобы развеселить читателя. „Не знаю, — пишет он в 1890 году, — есть ли в нашей литературе человек, который чувствовал бы такое отвращение к шуточным рассказам, как я, и который столько бы претерпел, сколько я, из-за веселого настроения читателя… С тех пор как я начал заниматься литературой, я не скрываю своей антипатии к бессмысленным шуткам. Подписывался псевдонимом[2] просто от стыда, что пишу такие глупости“.

Действительно, в ранних вещах писателя комизм был чаще всего комизмом положений, забавных случайностей и нелепостей, юмор был грубоват, подчас граничил с фарсом, непритязательной карикатурой. Но обращение к юмору не осталось случайным эпизодом в писательской биографии Пруса. В ряде самых программных и социальных его произведений, написанных спустя годы, юмор выступает как необходимый и важный компонент авторского восприятия и изображения действительности. Юмор зрелого Пруса служит большому замыслу: оттеняет, обогащает, приближает к читателю гуманистическую позицию автора, еще более „очеловечивает“ его героев, помогает установлению меры вещей, иногда становится на службу язвительному обличению.

Эту совместимость „серьезного“ содержания с юмором Прус начинает постепенно открывать уже и в ранних своих рассказах. Даже непритязательные его юморески содержат немало интересных наблюдений, выразительных бытовых и психологических деталей. Из нелепых фарсовых ситуаций у него складывается подчас общая картина жизни обывательской среды, жизни нелепой, застойной, лишенной осмысленного содержания. Случается, что в рассказе, действие которого — цепь забавных недоразумений, основой, на которой недоразумения эти возникли, оказывается факт далеко не шуточного и не случайного порядка, например, жесточайшая нужда героев. Генрик Сенкевич в рецензии на рассказы Пруса пишет, что на дне юмора Пруса, „такого веселого и искреннего, лежат слезы“.

Рядом с легкими шуточными рассказами появляется все больше таких, как „Жилец с чердака“ (1875), „Дворец и лачуга“ (1875), „Сиротская доля“ (1876) и другие, где затрагиваются уже жгучие общественные проблемы, изображаются трагические людские судьбы. В рассказах Пруса начинают звучать язвительная критика шляхты („Деревня и город“, „Анелька“), негодование по поводу нечеловеческих условий жизни городской бедноты („Дворец и лачуга“, „Сочельник“, „Шарманка“, „Бальное платье“ и другие). Одним из первых в польской литературе писатель заговорил о нарождающемся польском пролетариате („Жилец с чердака“, „Михалко“). Суровым обвинением обществу явились его рассказы о горькой доле детей городских и деревенских бедняков („Сиротская доля“, „Антек“, „Грехи детства“, „Шарманка“ и другие).

Современному читателю бросится в глаза портящий некоторые рассказы Пруса налет сентиментальности и мелодраматизма. Но не надо забывать, что они создавались в тот период творчества писателя, когда увлечение позитивистскими идеями часто выражалось у него в стремлении поразить читателя из образованных классов зрелищем бедняцкого горя, пробудить в нем сочувствие к доле „меньшого брата“, в период писательской молодости Пруса, только еще вырабатывавшего свою художественную манеру.

Прус считал закономерным приход в литературу героя-труженика. „Если прежде героями романов были князья, графы и вообще лица благородного происхождения, а самой распространенной темой — любовь, то теперь героями являются ремесленники, швеи, старьевщики и батраки, а распространенной темой — нищета, отсутствие помощи и порок“.

Нельзя сказать, что в своем обращении к „маленькому человеку“ Прус вовсе не имел предшественников в отечественной литературе. Можно здесь вспомнить и крестьянские повести Ю. И. Крашевского, и стихотворения, вернее стихотворные новеллы, В. Сырокомли (Л. Кондратовича) и другие произведения. Но ни у кого до Пруса герой из социальных низов не изображался с такой реалистической достоверностью, с таким знанием житейской обстановки, в таком разнообразии типов, ни у кого он не занял такого места в творчестве. Г. Сенкевич писал о Прусе: „Он создает для себя читателей в таких сферах, где никто из пишущих не сумел их до настоящего времени создать, — и в этом большая заслуга Пруса… Но Прус не только создал для себя читателя в классах, которые до сих пор не читали, он ввел в художественную литературу элемент, который она до сих пор почти не принимала во внимание… — класс работающих по найму, живущих трудом на фабрике, поденным заработком в городе… Прус первый ввел этот класс в литературу, как и бедное мещанство в узком смысле этого слова — и столичное и провинциальное: мелких ремесленников, извозчиков, кустарей, подмастерьев-каменщиков, мостильщиков, мельников, кузнецов и т. д… Он раскрыл нам души этих людей, запечатлел их быт, долю и недолю, их обычаи, он первый отразил в печати их способ мышления, их язык“.

Это новаторство Пруса отвечало жизненным потребностям развития польской литературы, что подтверждается как появлением героя из социальных низов в творчестве реалистов — современников Пруса (Э. Ожешко, М. Конопницкой и других), так и практикой демократических писателей XX века (тема „маленького человека“ в прозе М. Домбровской, стихотворениях Ю. Тувима, в произведениях авторов из группы „Предместье“ и т. д.).

Для Пруса-гуманиста характерно то, что его бедняки не просто жертвы бесправия и невежества. Внутренний мир их не изображается писателем как примитивный: напротив, он, как правило, богат, интересен и привлекателен. Под их грубой внешностью часто скрывается доброе, отзывчивое сердце, готовность помочь другим, совершить подвиг („Михалко“, „На каникулах“). Писатель видит не только страдания тружеников, но и значение их созидательного труда для развития общества, для самого его существования. Скромный труд безвестного фонарщика в рассказе „Тени“ становится у Пруса символом движения человечества к лучшему будущему, прогресса, достигаемого трудом и просвещением: „В сумерках жизни, где ощупью блуждает несчастный род людской, где одни разбиваются о преграды, другие падают в бездну и никто не знает верного пути, где скованного предрассудками человека подстерегают злоключения, нужда и ненависть, — по темному бездорожью жизни также снуют фонарщики. Каждый из них несет над головой маленький огонек, каждый на своем пути зажигает свет, живет незаметно, трудится, никем не оцененный, а потом исчезает, как тень…“

Иным было отношение Пруса к имущим классам. Он изображал уродующее человека, разбивающее естественные человеческие отношения стяжательство, погоню за деньгами, равнодушие буржуа к прекрасному в жизни и искусстве („Проклятое счастье“, „Обращенный“, „Шкатулка бабушки“, „Эхо музыки“).

Стачки и волнения рабочих 70-х годов привлекли внимание Пруса к основному противоречию эпохи — борьбе рабочих и капиталистов. Под влиянием этих событий, а также рабочего движения за рубежом Прус приходит к выводу, что „вопрос о положении рабочего класса является одной из важнейших проблем общественной жизни“, посвящает рабочему вопросу несколько статей („Наши рабочие“, „От имени класса трудящихся“ и другие).

В повести „Возвратная волна“ (1880) Прус стремится показать, какова изнанка капиталистического прогресса, за чей счет создаются прибыли хозяев, как жестока капиталистическая эксплуатация и как нарастает возмущение рабочих против нее. Изображенный в повести фабрикант Адлер в своем фанатическом стремлении увеличить капитал снижает заработную плату рабочим, грубо обсчитывает их, увеличивает штрафы, увольняет в целях экономии единственного врача, а потом и фельдшера. Трагическая смерть рабочего Гославского вызвала на фабрике волнения, и Прус считает справедливым массовый протест рабочих.

Фабрикант-немец в повести Пруса появился не случайно. Немецкий и вообще иностранный капитал играл большую роль в развитии капитализма в Польше. Показывая, что классовая вражда к фабриканту-немцу у рабочих-поляков соединялась с чувством национальной ненависти, Прус акцентирует внимание прежде всего на социальной природе конфликта.

Образ фабриканта Прус намеренно создал таким, чтобы он вызывал наибольшую антипатию читателя; в отрицательном герое повести подчеркнуты отсутствие человечности, ограниченность и бедность мысли, даже отталкивающие черты внешности: „…трудно было представить себе, как бы выглядела улыбка на этом мясистом и апатичном лице, на котором, казалось, безраздельно господствовали суровость и тупость“. Цель Адлера — накопить миллион, продать фабрику и уехать с сыном за границу: „подниматься на воздушном шаре, заглядывать в кратер вулкана, танцевать в тысячу пар канкан в самых богатых салонах Парижа, купать женщин в шампанском, выигрывать или проигрывать, ставя на карту сотни рублей“.

Писатель как бы намечает в образе сына Адлера, Фердинанда, перспективу вырождения класса капиталистов, превращающихся из организаторов производства в паразитический нарост на теле общества. Фердинанд не думает даже о том, чтобы наживать деньги. Он умеет только тратить. Для него нет любимого дела, нет родины. „Я космополит, гражданин мира“, — заявляет он отцу.

Настоящих людей Прус ищет среди тех, кто трудится. С искренним уважением рисует он образ слесаря Гославского, по своим моральным качествам, по своему духовному развитию стоящего неизмеримо выше Адлера и его сына. Но критика капитализма автором „Возвратной волны“ имела и свои слабые стороны. Критикуя эксплуататора, Прус выступает прежде всего как моралист. Поэтому зло, причиняемое трудящимся капитализмом, выступает в повести преимущественно как зло, возникающее в результате жадности и бесчеловечности конкретного фабриканта. А возмездие, настигающее Адлера в конце повести, изображено как „промысел судьбы“, кара за преступления против морали.

Большего Прус не смог сказать. Но ценность повести определяется четкостью социальных симпатий автора, отданных людям труда. Прус выступал зачинателем, первооткрывателем темы: только в 80-е годы появятся рассказы о рабочих Э. Ожешко („Романова“) и М. Конопницкой („Дым“), в 90-е — рассказы З. Недзвецкого, романы „Углекопы“ и „Доменщик“ А. Грушецкого, „Обетованная земля“ В. Реймонта.

В 1885 году Прус пишет повесть „Форпост“, где с замечательной глубиной и полнотой показаны жизнь, быт и психология польского крестьянина.

Крестьянский вопрос занимает в эти годы наряду с рабочим вопросом важнейшее место среди проблем польской жизни и привлекает внимание передовой литературы. Крупнейшие писатели — Э. Ожешко, Б. Прус, М. Конопницкая посвящают свои произведения польскому крестьянину.

Прус обратился к крестьянской теме не только потому, что в деревне в очень большой мере решалась судьба общественного развития. Он считал, что в деревне литература найдет „характеры полные и выразительные, бесхитростный разум, сильные чувства. Там до сего дня есть скупые, каких описывал Мольер. Там, в крытой соломой хате, размышляет не один Макбет, плачет не один Лир… Там сокровищницы ситуаций и типов, которые, однако, никем не замечены“.

В одной из корреспонденций в польский журнал „Край“, издававшийся в Петербурге, Прус, говоря о крестьянском вопросе и о прогрессивных сдвигах в польской литературе, которые, по его мнению, состояли в том, что место позитивистского героя, то есть инженера, предпринимателя и т. д., начал занимать крестьянин, указывает на пример русской литературы: „Стыдно признаться, но в крестьянском вопросе мы, поляки, остались далеко позади русских. У них крестьянская тема была модной еще тогда, когда у нас поэты или драматурги „боролись с губительным влиянием позитивизма и естественных наук“. И только теперь, когда в России уже возникла целая литература, или описывающая народ, или предназначенная для народа, мы начинаем обращать к народу первые взгляды“.

Сюжетом „Форпоста“ является история упорной борьбы рядового польского крестьянина Слимака за свою землю.

Это была тема серьезного общественного значения. Дело в том, что значительная часть польских земель явилась во времена Пруса объектом немецкой колонизации. Особенно интенсивно эта колонизация шла, разумеется, в той части Польши, которая была захвачена Пруссией, где власти, осуществляя пресловутый „Дрангнах Остен“ и усиливая национальный гнет, притесняя польский язык и школу, всячески способствовали переходу землевладений из польских рук в немецкие. Но поселения немецких колонистов были и в Королевстве Польском. Известно, что в „Форпосте“ Прусом описана деревня, находящаяся недалеко от Люблина, где писатель бывал и собрал материал для своего произведения[3].

Протест против немецкой колонизации охватил самые широкие слои поляков во всех частях Польши. Повсеместно стали создаваться крестьянские союзы, общества взаимопомощи. „Крестьянские организации и „школьная война“, — отмечал В. И. Ленин, — пробудили крестьян. Немецкая переселенческая политика открыла борьбу крестьян за польскую землю…“[4] Активно боролись против колонизации патриотическая пресса и литература. В некоторых газетах появилась рубрика „К позорному столбу“, где перечислялись фамилии помещиков, продавших имения немцам. Был создан ряд художественных произведений, рисующих тяжелые последствия германизации и прославляющих крестьянское сопротивление проникновению колонизаторов („Бартек-победитель“ и „Из дневника познанского учителя“ Сенкевича, „Глупый Франек“, „В Винявском форте“, „Присяга“, „Ходили тут немцы“ Конопницкой, „На границах“ Я. Захарьясевича и другие).

Как подчеркивает название повести, крестьянина и его вековую привязанность к земле Прус рассматривал как надежный форпост польского народа на принадлежащих ему землях и противопоставлял мужицкую стойкость антипатриотическому эгоизму помещиков, с которыми поборникам колонизации было чрезвычайно легко сговориться.

При этом Прус нигде не впадает в националистическую тенденциозность. Изображение немцев в повести (не только в отрицательных, но и в положительных образах) подчеркивало, что автор ее выступал лишь против предпринимателей типа Гаммера, осуществляющих на польской земле колонизаторские планы прусского юнкерства.

Яркая картина социальных конфликтов в деревне включает в себя отношения между крестьянином и панской усадьбой (Слимак и помещик), между хозяевами и батраками (Слимак и Мацек Овчаж), между кулачеством и остальными крестьянами (Гжиб и Слимак).

[2] «Прус I, — пишет о псевдониме писателя современная польская писательница Мария Домбровская, — это герб обедневшей семьи Гловацких, последний пустячный обломок ее шляхетства, стоил лишь того, чтобы подписывать им пустяковую, как думал автор, писанину. Предчувствовал ли Александр Гловацкий, что поднимает это истлевшее прозвание до чести быть одним из величайших польских имен?»

[3] Об этом пишет С. Жеромский со слов хорошо знавшей Пруса О. Родкевич (впоследствии — жена Жеромского): «…Пани Октавия рассказывала мне историю написания „Форпоста“. Сюжет взят из жизни деревни Пшибыславицы и немецкой колонии, находившейся по дороге в Люблин. Пани Октавия ездила туда вдвоем с Прусом, когда он собирал материал. Они ходили по хатам и к реке, о которой говорится в „Форпосте“, сидели по полдня у немцев» (С. Жеромский, Дневники, Варшава, 1956, т. III, стр. 496).

[4] Ленинский сборник, т. XXX, стр. 79.