— Ты не скучаешь?.. Что ты поделываешь, дитя мое?
Минута молчания.
— Иногда читаю, а иногда так сижу… — прошептал Ясь, опустив глаза и теребя кончиками пальцев полу траурного сюртучка.
— Все еще тоскуешь?.. — продолжал спрашивать опекун.
Ясь ничего не ответил, но на его выразительном личике отпечатлелось такое горе, что пану Каролю даже взгрустнулось, и как-то невольно он начал оправдываться:
— Видишь ли, дитя мое, я о тебе думаю… О! много думаю. Я знаю, что у тебя есть способности и охота к труду и что ты хороший мальчик… Из таких детей, как ты, вырастают полезные люди, и под моим руководством ты наверняка станешь общественно-полезной единицей. Я намерен позаботиться о твоем образовании; жаль только, что как раз сейчас мне некогда… Но я прошу тебя, не поддавайся тоске и при каждом жизненном сомнении обращайся ко мне, как… ну, как к другу. Мир, дитя мое, это поле битвы, и счастлив тот…
В этот момент кто-то позвонил. Пан Кароль вскочил и исчез из комнаты, не закончив своей маленькой речи. Бедный Ясь так никогда и не узнал, кто же счастлив в этом мире.
Из-за недостатка новых впечатлений мальчуган пристрастился к мечтам, его захватили воспоминания. Он любил, особенно в сумерки, сидеть с закрытыми глазами и представлять, что все еще живет в деревне, в комнатке матери, у пана Анзельма. Вот, казалось ему, в открытое окно врывается теплый ветерок, шелестит среди веток дикого винограда, а вон там в углу лежит одна из двух кошек и, облизывая лапу, мурлычет молитву. Через мгновение отдаленный шум улицы переносил его в Варшаву, и тогда Ясю мерещилось, будто он слышит стук швейной машины, ощущает лицом тепло лампы, а мать сидит рядом…
«Стоит мне открыть глаза, — думал Ясь, — и я сразу ее увижу. Но я не открою, так мне больше нравится, и я буду сидеть с закрытыми глазами…»
Иногда, однако, Ясь на мгновение открывал глаза. Тогда он видел свет в квартирах напротив, а на темной стене своей комнаты — черные контуры оконных рам, напоминавших крест, а вернее — два креста. Тут, неведомо откуда, приходили на ум слова: «Кого господь бог любит, крестики тому дает…»
«Крестики!.. Крестики!..» — думал Ясь и ждал мать.
Вот, казалось ему, она уже поднимается по лестнице… Идет минуту… две… четверть часа… Видно, лестница вытянулась, стала длинная, как отсюда до неба, и мать не может ее одолеть… Но Ясь терпеливо ждал и в ожидании упивался шелестом ее платья, отзвуком тихих шагов.
О мама! Почему ты идешь так медленно?.. О мама! поторопись и вырви сына из сетей безумия, которое окружает его со всех сторон!
Иногда лихорадочные видения Яся внезапно обрывал лакей.
— Чай подан!.. — говорил он.
Тогда Ясь поднимался и, еле волоча ноги, шел за ним, представляя себе, как войдет он в столовую, а там встретят его Антося, Юзек, Маня, веселое лицо пана Анзельма и его громкий смех, а мать велит ему сесть на высокий, как стремянка, стульчик и подаст привычную чашку некрепкого чая с молоком…
Так мечтал Ясь, покидая свою темную комнатку.
Но вот на него обрушиваются потоки света, и вместо матери он видит красивую и строгую жену пана Кароля, а вместо Анзельма — самого пана Кароля, на тонком лице которого — не приветливая улыбка деревенского шляхтича, а выражение всеобъемлющей любви, сосредоточенной в данный момент на трех миллионах женщин, для которых он намерен открыть мастерские.
Ясь видит это и шатается, как пьяный.
О мама! Поспеши, потому что дух твоего сына слишком часто отрывается от действительности и в конце концов может оторваться от тела!
VII
Перемены в судьбе
Подошли каникулы, и хотя Тадек с трудом, а Эдек так почти чудом перешли в третий класс, в торжественный день окончания учебного года их ожидал дома сюрприз.
Когда мальчики вернулись из школы и показали родителям табели, мать прослезилась от радости, а отец, сияя ласковой улыбкой, сказал:
— Дети мои! Вы знаете, что ученье облагораживает человека. Вы знаете также, что школа — это подобие жизни, и тот, кто смолоду ревностно выполняет свои обязанности, станет со временем хорошим гражданином своей страны. Ученье и добросовестное выполнение обязанностей дают человеку счастье — и вы, вероятно, тоже в этот момент испытываете в ваших молодых сердцах сладостное удовлетворение…
— О да, отец! — воскликнул Эдек, привыкший к торжественным речам своего родителя.
— Да, да! — повторил вслед за ним Тадек; он, как младший, не умел еще соблюдать соответствующую случаю серьезность и с великим любопытством заглядывал в другую комнату.
— Я знаю, — продолжал пан Кароль, — что обидел бы вас какой-либо материальной наградой за учение и отменное поведение… Не так ли?
— О да, отец!.. — снова воскликнул Эдек.
— Да, да! — повторил за ним Тадек, нетерпеливо ожидая окончания речи.
— При всем том, — не умолкал пан Кароль, — в ответ на радость, которую мне и матери доставил ваш переход в следующий класс, мы решили сделать вам маленькие подарки.