Лишь несколько часов спустя он спохватился, что его прежнему кормильцу приходится теперь, должно быть, очень туго. Он пожелал узнать его адрес и с этой целью собрался было позвонить слуге, потянулся уже даже к звонку, но звонок оказался на другом конце стола, и Вильский махнул рукой.
То, что он испытывал, было не телесным недугом; скорее чем-то вроде нравственной апатии. Удар грома, несомненно, заставил бы его встрепенуться.
Случались с ним и минуты просветления. В одну из таких минут он сказал себе:
— Надо с этим покончить, раз и навсегда!
Решение, видимо, было принято всерьез, ибо сразу вслед за тем, выражая решимость каждой складкой лица, Вильский направился к жене банкира.
Он застал ее в карете; она собралась в Ботанический сад. Попросив позволения, он занял место рядом, и они поехали.
В саду Амелия сказала:
— Смотрите, уже вянут листья!
— Вянут листья, вянут сердца… только для одних весна повторяется каждый год, а для других — лишь однажды весна, однажды осень.
Пророческими были эти слова, но он не отдавал себе отчета, о ком говорит.
Они сели на скамейку, стоявшую на небольшом пригорке; оттуда открывался чудный вид на окрестности.
— Здесь, — промолвила Амелия, — вьют в мае гнезда полчища соловьев. Я часто садилась сюда послушать их пенье. Но теперь они уже улетели…
Вильский оперся локтем на колено, голову опустил на ладонь и молча смотрел в землю.
— Что с вами, вы как будто сам не свой?
— Вы совершенно правы, — ответил он, поднимая голову. — Я и впрямь не свой, но…
— Но?..
— Но… твой!
Он взял ее руку; она ответила легким пожатием, покорно глядя ему в глаза.
Он почувствовал, как неистово забилось его сердце, зашумело в ушах и… привлек ее к себе. Она не сопротивлялась.
Тогда он заключил ее в объятия и приблизил свое пылающее лицо к ее лицу.
— Наконец-то!.. — шепнул он.
— Ради бога! — с мольбой воскликнула она. — Я прошу вас, уйдем отсюда…
Вильский встал на ноги другим человеком. Ощущение силы и уверенности в себе, о которых он давно позабыл, переполняло его. Он подал Амелии руку, она приняла ее и пошла рядом неверным шагом.
В карете она отодвинулась в глубь сидения и закрыла глаза.
Лошади мчались вихрем; через несколько минут они были у дома.
Она быстро взбежала по ступенькам и прошла в будуар, а Вильский следовал за ней по пятам. Когда она упала в кресло, он опустился на колени и впился губами в ее руку.
— Ты меня любишь, — говорил он, — скажи, что любишь. Пусть я хоть раз узнаю правду!..
В комнатах было темно.
Вернувшись домой, он мгновенно заснул крепким сном, и сон перенес его на несколько месяцев вспять. Ему снилось, будто он прощается с Эленкой.
Жена его была странно бледна; из ее некогда сияюще-голубых, а теперь потускневших глаз лились слезы. Она обняла его за шею, легкая и бесплотная, как туман, и беззвучным голосом шептала: