Ангел в эфире: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

ПРИСЯДЬ[1]

До сих пор помню, как он был одет, когда мы впервые встретились. Наблюдательность – отличительная черта женщин. Спроси любую: «В чем он был?» или «Как выглядел?» – и получишь детальный отчет о внешности возлюбленного – от кончиков ногтей до цвета носков. Задайте тот же вопрос мужчине, и все, на что он окажется способен: «Ну, вроде она блондинка, примерно такого роста… Да что вы вообразили, неужели я могу вспомнить, как она была одета?» Вряд ли такой гражданин способен предоставить следствию детальное описание преступника.

Мы познакомились в старших классах. Если точнее, в классе с углубленным изучением английского языка (такие есть в Шотландии). Совершенно непредумышленно я подсела к одному из редчайших жеребчиков выпускного класса школы Святой Бригитты и тут же поняла: это мое. Незадолго до описываемых событий девственные объятия вышеназванного заведения впервые распростерлись навстречу представителям противоположного пола. (Подозреваю, для того, чтобы хоть немного облегчить тяжелую долю географа, которому выпало несчастье быть единственным мужчиной во всем заведении, а заодно и предметом обожания полутора тысяч девчонок.) В крови нежных созданий бесновались нерастраченные гормоны, повсюду царила атмосфера безудержного флирта, и парней на всех явно не хватало. Конкуренция царила жесточайшая: женский пол натачивал коготки и набивал носками лифчики. За какую-то неделю в местной аптеке разошлись все мыслимые запасы перекиси для осветления волос, блеска для губ и тестов на беременность (между этими тремя наименованиями ассортимента явственно прослеживалась некая связь).

Впрочем, я здесь была новенькой – моему папочке Стиву, или Стефану, как любит называть его мамуля-француженка, вздумалось перевезти семью из Нориджа в Глазго в самое горячее для любимого дитятки время, в начале учебного года. Делать нечего: сорвались с нажитого местечка и рванули на север. Папулю нередко осеняют «замечательные мысли», но вот дельные попадаются нечасто. Надо же было ему жениться на хорошенькой француженке из Бордо, умыкнуть ее из родного дома и перевезти в Восточную Англию, где ей до конца замужней жизни будут сниться родные виноградники и придется нарочито говорить с ошибками, чтобы не сойти за местную. Потом отец позволил назвать свою дочь Анжеликой Найтс.[2] (Да-да, в честь тех самых «рыцарей Круглого стола», хотя моему отцу так же далеко до доблестного рыцаря сэра Ланселота, как мне до чемпионки по скоростным вычислениям в уме.) И в довершение всего ему взбрело в голову устроиться на фабрику по производству виски – с его-то тягой к спиртному. Впрочем, о пагубном пристрастии моего обожаемого родителя мы поговорим позднее.

Моя мама, Дельфина, напутала с расписанием, я опоздала в школу на целый месяц, и поэтому все воспринимали меня как новенькую. Я и понятия не имела, что незанятое место рядом с нашим «вороным» неофициально числилось за «божественной» Кери Дивайн, самой снежной из всех снежных королев выпускного класса. Авторитет ее был столь непререкаем, что она позволяла себе опаздывать на каждый урок где-то на семь минут, не опасаясь, что ее место кто-нибудь займет. Ни одна девчонка из школы не посмела бы примоститься вблизи человека, на которого положила глаз Кери Дивайн и с которым гуляла с тех самых пор, как они четырнадцатилетними подростками играли в «передай сосалку», когда он еще учился в школе для мальчиков на той же улице и слыл там заводилой. В общем, сама того не подозревая, я покусилась на запретный плод, который не предпринял ни единой попытки меня в этом уведомить. И вот сижу я преспокойненько за злосчастной партой, рядом лежат моя новая блестящая тетрадка со съемными блоками, книга «Госпожа Бовари» и мой обожаемый пенал. На крышке последнего была объемная картинка – цветок, символ группы «Джеймс», и я то и дело поглаживала пальцами его лепестки, напевая про себя одну из величайших песен всех времен – «Присядь». Помню, когда записанный вживую сингл занял вторую строчку чарта, уступив единственному и неповторимому хиту Чесни Хоукс «Единственный и неповторимый», я бесновалась – так неуемна была моя тинейджерская обида. Эта песня для меня многое в те годы значила – как значит и сейчас (я вообще музыку люблю, потому-то и стала диджеем). Итак, я присела, но тут в дверях показалось ее царственное величество, одарившее меня таким взглядом, который вполне мог бы расплавить даже мою нестерпимо голубую тушь электрик-блю.

Только когда Коннор встал и пошел к доске, я смогла взглянуть на его одежду. Прежде я не решалась в открытую его рассматривать: как-то неловко в упор разглядывать человека, сидящего рядом. К тому же Кери Дивайн не спускала с моего затылка глаз, готовая, точно истребитель, выпустить смертоносный заряд в беспомощную и обреченную жертву. Коннор был в джинсах, выгоревших почти до белизны, которые держались на потертом ремне из коричневой кожи, обнимавшем поджарый торс. Свободный крой подчеркивал его крепкие ягодицы, а правый карман отвис, точно по пути в школу на парнишку напала доведенная до отчаяния женщина, и ему пришлось отдирать ее руки от своих штанов. Как раз под левой ягодицей джинсы были аккуратно распороты лезвием и чуть приоткрывали взгляду манящие очертания бедра и черные трусы-шортики – обратите внимание, не застиранно-серые, а черные, и безо всяких там глупых мультяшек. Я старалась, конечно, не пялиться на его тыл, но не могла – удаляющаяся спина так и притягивала взор, пока мои слюнные железы не выработали достаточно жидкости, чтобы посрамить целую свору бешеных псов. Еще на нем были красные армейские ботинки, зашнурованные до середины, и футболка из хлопка – тоже красная, в тон обуви. Очень она подчеркивала и без того широкие плечи Коннора. Потом мой сосед повернулся, и я уже не смогла отвести от него взгляда: у него было одно из тех редких лиц, которые легко встают перед глазами, когда ты пытаешься их вспомнить. Что удивительно: хотя здесь, в Глазго, лето приходит после дождичка в четверг, да и то если сильно повезет, кожа у Коннора была чуть-чуть загорелая. Россыпь веснушек на носу и пронзительная синева глаз выдавали в нем кельтскую кровь, а черные волосы прекрасно оттеняла едва пробивающаяся угольно-черная щетина на подбородке. Некоторые говорят, чем-то Коннор похож на Гарри Линекера, только он не такой холеный, уши у него не торчком, да и футболист из него никудышный (а жаль). Как бы там ни было, мне Коннор сразу приглянулся. Но дальше – больше! Не успела я толком перевести взгляд с его лица на футболку, как уже поняла, что там написано – «Джеймс» крупными белыми буквами и бело-желтый цветок с моего пенала. С бухты-барахты таких совпадений не происходит: это судьба.

Прошло тринадцать лет, а та самая футболка лежит, бережно упакованная, в моем бельевом шкафу. Должно быть, пенал тоже где-то завалялся, хотя я смутно припоминаю, что он несколько пострадал в те гедонистические дни, когда побочно служил приемным сосудом под марихуану. Со мной по-прежнему тот же человек, Коннор Маклин – мой первый настоящий парень, который пригласил меня на свидание без недели тринадцать лет назад и с тех пор не отходил от меня ни на шаг. Я знаю все веснушки у него на носу, все родинки и оспины от ветрянки. Мне не нужна специальная дырочка, чтобы взглянуть на его крепкие ягодицы. Я вижу их почти каждое утро, когда Коннор степенно вылезает из постели (степенность – по-прежнему самое подходящее для него слово) и направляется на работу: он кинооператор одной преуспевающей студии. Как и в ранней молодости, Коннор предпочитает простую удобную одежду: «Левис» с кручеными швами, какой-нибудь тонкий свитерок – можно и не фирменный, тяжелые ботинки, которые он практически никогда не натирает кремом (по этому поводу мы часто ссоримся: я настоящая фетишистка в вопросах обуви). Ну а в целом мне нравится, как он выглядит – я и сама не сторонница особых изысков в одежде (по крайней мере, выше лодыжек). Коннор, как и раньше, чертовски хорош собой, заботлив и добр – вот почему поиски подходящего подарка на очередную нашу годовщину превращаются для меня в настоящий кошмар. В подарке должны быть забота, хороший вкус, практическая полезность, романтика и… желательно не слишком большая цена на ярлычке, потому что я обязательно должна купить те нежно-розовые кожаные туфли, замшевые ковбойские сапоги (себе) и коричневый рюкзачок а-ля пастушка, с витыми орнаментами. (Мег сказала, он отлично подходит под мой цвет глаз.) Ой, кажется, проговорилась.

Так что можно подарить мужчине, с которым живешь уже тринадцать лет? Я бы спросила мамочку, да та ушла от отца почти два года назад и свалила домой, во Францию. А больше я, к сожалению, никого и не знаю, кто оставался бы с одним и тем же человеком так же долго, как я. Наверное, такова характерная черта нашего времени, а может, просто я дружу либо с ветреницами, презирающими всякие обязательства, либо с дурнушками, которые так жаждут пойти к алтарю, что на них смело можно вешать рекламный щит «Невесты и жилье». В самую пору познакомить вас с Меган – несчастной представительницей второго типа, и с Кери, которую я бы скорее отнесла к первому. Да-да, та самая Кери Дивайн, которая при первой нашей встрече хотела засунуть мою «Госпожу Бовари» туда, где солнца не видно, теперь одна из моих лучших подруг. Вместе с милой Меган Маккеффри, которая в школьные годы во всем слушалась Кери и по ее наущению незаметно срезала с моей головы клок волос, потому что ее подруге захотелось попрактиковаться в черной магии и хорошенько отомстить «стерве», которая увела у нее парня. Теперь мы трое – не разлей вода: по субботам устраиваем еженедельные «шабаши», как мило окрестил их Коннор, и знаем друг о друге все. Вот почему я пригласила в помощницы именно этих двоих, справедливо полагая, что лучшие советчицы в поисках подарка – давние подруги. В нашем распоряжении имелись все магазины в деловом центре Глазго, и мы принялись за работу. Прочесали три основных торговых пассажа в городе и не нашли ничего подходящего. В результате остался лишь последний крупный универмаг, «Джон Льюис». Наша грандиозная задача по поиску идеального подарка даже и не думает близиться к завершению, и не только по моей вине. Две мои лучшие подруги, говоря начистоту, никудышные советчицы. Керри не заметит романтики, даже если та свалится с потолка и будет оглушительно бить в барабаны перед самым ее носом, – наша «божественная» заглядывает в витрины, только чтобы полюбоваться собственным отражением; Мег очень старается, но верит, что надувные шарики, перевязанные сатиновыми ленточками, – изысканный подарок для современного мужчины. Может, сразу плюнуть на все и не тратить время?

– Зачем ему вообще твой слюнтяйский подарок? – громко спрашивает Кери.

Это вполне в ее духе. Наша царственная особа обожает работать на публику и частенько говорит с псевдолондонским акцентом, думая, что он шикарнее ее родного шотландского произношения. Меган прозвала ее «гуттаперчивый сассенах».[3] Надув полные безупречные губки, отраженные в бесчисленном множестве позолоченных зеркал, Кери вздыхает:

– Слушай, вы вместе уже… э-э… целую вечность. Не кажется ли тебе, что это будет в самый раз?

Берет с полки пузырек лосьона после бритья «Олд спайс»[4] за шесть фунтов девяносто пять пенсов и безо всякого видимого интереса помахивает им перед моим носом.

Я смотрю на эту маленькую фаллообразную бутылочку, одну из тысяч других парфюмерных изысков, и сердце замирает, когда я вижу цену.

– Знаешь, Кери, мы хоть и долго вместе, но пока еще друг другу не надоели. Я ищу подарок для любимого человека.

– Купи ему краску для волос, – слащаво улыбается она.

– Где здесь романтика? У Коннора к тому же и седых волос-то нет.

– Ну и что с того? Со временем появятся. Главное – ты покупаешь на будущее, а это ценят люди с привязанностями. Разве не романтично?

– А все-таки хорошо, Кери, что те бедолаги, которые осыпают тебя подарками, не ждут ничего взамен. Твой прагматизм кого хочешь достанет.

– А-а, чушь все это, – пожимает плечами подруга и отчаливает к блестящим прилавкам с косметикой. – Равенство какое-то выдумали. Подарки должны дарить мужчины, а женщины только их принимать.

– Видишь ли, у нас с Коннором выработалась определенная система, и до сих пор она меня не подводила. Так что, если не возражаешь, я бы предпочла и впредь ее придерживаться.

– Как угодно, душенька. Только помни, у вас тринадцатая годовщина.

– И что с того? – недоумеваю я, сморщив нос и стараясь поскорее миновать прилавок с парфюмерией, чтобы не угореть от кружащих в воздухе ядовитых испарений – напалм чистой воды.

– Тринадцать – чертова дюжина, дьявольское невезение. Я бы на твоем месте сто раз подумала, стоит ли вообще праздновать.

– Премного благодарна. – Хмурюсь и закатываю глаза к потолку. – Что-что, а подбодрить ты всегда умела.

– Смотри, что я нашла! Подари ему мишку! – подкатывает Мег, радостно вопя.

Вся такая рыженькая, конопатая, тычет мне в лицо бледно-голубым плюшевым комком.

– Смотри, у него в лапах сердечко, и на нем написано: «Будь со мной».

– Какая мерзость, – фыркает Кери и, щелкнув пальцами, подзывает женщину, обслуживающую стенд «Шанель». – Безвкусица.

– Знаешь, Мег, мне все-таки кажется, Коннор равнодушен к игрушкам, – снисходительно улыбаюсь я и, пожав мишке лапу, откладываю его на ближайшую полку.

Прочие находки Меган (браслет с гравировкой «Мой парень», кольцо вечной верности с камнями по кругу, украшенная сверкающими сердцами и губами рамка для фотографий и ручка с портретом Элвиса, которая играет «Люби меня нежно») таким же образом оказались разложенными по всему магазину в некоем стратегическом порядке. Явно пора закругляться, а не то за неимением оправданий придется купить красные семейные трусы из атласа и набор носовых платков, которые Мег присмотрела, едва мы показались в дверях «Джона Льюиса», – кажется, целая вечность с тех пор миновала.

[1] Перевод названия хита «Sit Down» британской группы «Джеймс». – Здесь и далее примеч. пер.

[2] Найтс (Knights) – рыцари (англ.), а сокращенное имя героини Энджел (Angel) звучит и пишется по-английски так же, как слово «ангел».

[3] Сассенах – презрительное прозвище, которое дают шотландцы англичанам.

[4] Название лосьона «Old Spice» можно перевести с английского и как «Аромат прошлого».