– Я поговорю с бабушкой!
– А я позвоню, как только все узнаю. Вы будете дома?
– Да, жду вашего звонка.
Челси повела мать в комнату Леверн. Та завтракала, сидя в постели, но только выпила кофе и апельсиновый сок, больше ни к чему не притронувшись.
При виде Банни на губах Леверн появилась улыбка.
– Дорогая, ты хорошо спала? – спросила она дочь.
– Да, мама. Можно посидеть у тебя на кровати? – тихо спросила Банни.
– Ну конечно, солнышко. Конечно, – обрадовалась Леверн, похлопав по одеялу.
Но когда Банни уселась, колыхнув матрац неосторожным движением, Леверн невольно поморщилась от боли. Заметив это, Челси шагнула вперед.
– Мама, – осторожно вмешалась она, – давай я подвину стул поближе к кровати, и ты устроишься как следует, а то бабушке больно.
По Леверн раздраженно отмахнулась:
– Все в порядке, Челси, пусть остается. Что сказал доктор?
– Собирается позвонить онкологу. Возможно, придется сегодня же лечь в больницу, – начала она и заметила, что Леверн поспешно затрясла головой, видимо, боясь, что упоминание о больнице может расстроить Банни. Но та, однако, так увлеклась, доедая яичницу и бекон с материнской тарелки, что не обращала ни малейшего внимания на окружающих.
– Ты не дала ей позавтракать? – спросила Леверн.
– Ба, мама съела омлет, три кусочка бекона, две булочки с маслом и джемом, выпила апельсиновый сок и кофе и, наверное, продолжала бы в таком духе, не останови я ее.
– Тогда, ради Бога, убери поскорее этот поднос, пока она все не уничтожила. По-прежнему лежит? – нетерпеливо бросила Леверн.
– Не могу заставить ее ничего делать – только ест и спит. После завтрака я попыталась ее вывести во двор, погулять немного у бассейна, но мама раскапризничалась и отказалась выходить.
– С ней надо быть потверже, Челси, сама знаешь. Банни ленивая и к тому же вечно голодна. При таком росте она за две недели превратится в кусок жира, если не проследить, – раздраженно рявкнула Леверн.
Челси хотела объяснить, что все бесполезно и, кроме Леверн, неустанно подгонявшей Банни, никто не сможет заставить ее работать, но мудро промолчала. Если бабушка умирает, пусть по крайней мере унесет свои иллюзии в могилу. Девушка поспешно подняла поднос и вынесла его из комнаты.
Не успела она закрыть за собой дверь, Банни вскочила и разгневанно закричала:
– Ради Бога, мама, перестань говорить обо мне в третьем лице, словно я глуха, слепа и нема!
– Тише! – резко остерегла Леверн. – Кто-нибудь услышит и поймет, что происходит.
– Не знаю, как долго еще смогу притворяться, мама. Я просто с ума схожу, – устало пробормотала Банни. – Неужели не понимаешь, как мне вчера на площадке трудно было притворяться ребенком и одновременно стараться хорошо играть!
– Придется потерпеть, солнышко. Нельзя, чтобы тебя допрашивала полиция – слишком уж много в нашем рассказе слабых мест.
– Ненавижу, ненавижу все это, мама. Ты больна, умираешь, я слоняюсь по дому, притворяясь, что не знаю, какое сегодня число!
– Я же сказала, не кричи! – скомандовала Леверн. Банни окончательно отбилась от рук, нужно срочно принять меры!
Дочь, растерянно ломая руки, уселась на стул.
– Нужно было сказать правду! В конце концов, так было бы лучше!
– Нет, ни в коем случае! Тебя посадят в тюрьму, глупышка! Неужели не соображаешь?! С тобой было бы покончено! Все, ради чего мы так трудились, было бы погребено под горой грязи! Подумай, с какой радостью ухватилась бы пресса за возможность разжечь скандал! Жизнь Челси тоже была бы разрушена! Ты же не хочешь, чтоб у девочки было такое пятно на репутации? Подумать только, мать – убийца!
– Мать, бабушка – какая разница!