Собачья звезда Сириус, или Похвальное слово собаке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Задумывая свою книгу, Иржи Марек сознавал, что «жизнь собаки — составная часть истории человечества» и что «нельзя написать историю человека без истории собаки»[4]. И он стал собирать материалы, штудировать специальные книги, которые теперь уже не казались ему скучными, изучать «древние шумерские, вавилонские, персидские и еще бог весть какие тексты». Его книгу в известной мере можно отнести к жанру литературы факта, представленному в Чехословакии такими популярными писателями, как Войтех Замаровский, Милослав Стингл или тот же Мирослав Иванов. Однако Иржи Марек вскоре почувствовал, что «истории недостаточно, если вы хотите писать о любви», и он обратился к древним сказкам о собаках, к разным эпизодам, свидетельствующим о том, какую важную роль играют подчас собаки в жизни человека, к рассказу о людях, для которых собачья звезда Сириус стала путеводной. Фольклорные и филологические изыскания Марек производил, опираясь, хотя бы частично, на свой предшествующий литературный опыт. Так, материалы о Древней Индии он обрабатывал вместе с чешским востоковедом О. Смекалом, содружество с которым зародилось еще при создании книги индийских сказок «Самый прекрасный сад» (1967).

Исследуя роль собаки в истории человека значительно более фундаментально, чем это делали Гашек и Чапек, Иржи Марек подводит читателя к выводу о единстве мировой культуры, несмотря на все многообразие национальных и иных местных особенностей. Вместе с тем он показывает относительную ценность тех представлений и обычаев, которые кажутся нам незыблемыми и единственно возможными. Перед нами раскрывается и диалектика взаимоотношений человека и собаки. По убеждению автора, в каждом животном законсервирован «детский возраст человечества». Ведь когда-то и «человек был очень похож на животное: играл с теми предметами, какие находил; спал, когда не знал, чем себя занять, и, если отвлечься от естественных инстинктов и потребностей, был сущим ангелом»[5]. Вот почему собака в известной мере возвращает человека в счастливую пору его детства, то есть, если пользоваться марксистской терминологией, «очеловечивает» его. Но в многовековом симбиозе с человеком «очеловечилась» и собака. Еще Ярослав Гашек отметил, что от сожительства с людьми собаки стали такими нервными, что воют, когда слышат плохую музыку, а друг Гашека и иллюстратор его гениального романа Йозеф Лада на одной из карикатур изобразил собак, принимающих экзамены в консерватории. Иржи Марек прослеживает этот процесс и дальше, вплоть до появления у собак человеческих болезней. Впрочем, вся первая часть книги, излагающая историю собаки, в гораздо большей степени рассказывает нам об истории человеческого общества.

VII. Несколько слов о композиции, или Как это делается

В «Повествовании о писании» Иржи Марек вопреки своим филологическим ученым степеням и званиям (кандидат наук, доцент) заявляет, что уже сами слова «анализ» или «разбор» произведения наводят на него ужас. По его глубокому убеждению, слепая «вера, что, анализируя слова и мысли, можно открыть тайну их возникновения, является пережитком, доставшимся нам от старых поэтик»[6].

Но по самой своей природе человек всегда стремится узнать, «как это делается». Недаром дети так любят «анализировать», то есть разбирать на составные части игрушки, особенно заводные и электрические. Вот почему и Карел Чапек продемонстрировал читателям, как делаются газета, спектакль, кинофильм, произведение детективного жанра, сказка и т.д.

Как же сделана книга Иржи Марека? Что представляет она собой в композиционном и жанровом отношениях?

Скажем сразу, что и в этом смысле перед нами симбиоз, взаимное «сожительство» многих жанров. Преобладает здесь то же эссеистическое начало, что и в книгах Карела Чапека «Год садовода», «Как это делается», «Марсий, или По поводу литературы». В первой части книги эссе сближается то с литературой факта, то с иронической интерпретацией мифа. Вместе с тем это и своеобразное путешествие во времени и пространстве. Изложение мифологических, литературных и исторических «данных» о роли собаки в жизни человеческого общества с железной последовательностью перемежается конкретными иллюстрациями, заимствованными из фольклора или художественных и документальных памятников. Даже юмор, как и у Чапека нередко основанный на фантастических предположениях и парадоксах, методичен и последователен. В соответствии с духом и жанровыми пристрастиями древности и средневековья мы чаще всего встречаемся со сказкой, басней, историческим анекдотом, с ироническими или вполне серьезными назиданиями и сентенциями. Последовательное сопоставление жизни и поведения людей и жизни и поведения собак не раз заставляет автора отдать предпочтение не только собачьему уделу, но и собачьей мудрости. За чисто исторической частью следует интермеццо, которое служит как бы мостом, перекинутым из средневековья в современность.

«Интермеццо» — термин музыкально-драматический. Некогда так назывались вставные шуточные номера (мадригалы, хоры, балеты), исполнявшиеся в антрактах между действиями мистерий, драм, трагедий и опер. Их комическое содержание обычно никак не было связано с произведением в целом. Романтики, стремившиеся соединить литературу, театр и музыку, ввели интермеццо в поэзию и прозу. Например, у великого чешского романтика Карела Гинека Махи (1810—1836) мы найдем гротескно-сатирические и лирические интермеццо в поэме «Май», лирическое интермеццо — в повести «Маринка». У Марека интермеццо носит иной характер. Здесь нарочито смешаны жанрово-тематические признаки, характерные для прошлого и для современности, но принцип чередования, «чересполосицы» сохраняется. За газетной статьей начала XIX века, как бы представляющей жанр литературы факта того времени, следует рассказ «из зала суда» (одним из классиков его был уже упомянутый Карел Полачек). Далее представлена пародийноироническая интерпретация старинного жанра «моритата», или ярмарочной песни. Ярмарочные песни, бытовавшие в Чехии с XVI века до середины прошлого столетия, в свое время заменяли газетную хронику. Эти написанные народным стихом рассказы о преступлениях, убийствах, казнях, чудесах, поверьях, призраках, страшилищах, о природных катастрофах и т.д. издавались в виде отдельных листков. Песни эти не только продавались наряду с другой лубочной литературой, но и исполнялись на ярмарках и во время храмовых праздников. При этом пение сопровождалось показом разноцветных картинок довольно примитивного содержания. Свойственное и современной журналистике пристрастие к сенсации, к рассказу о кровавых преступлениях снискало им широкую популярность. Вот почему повествование о кровавых проделках Кулишека и названо «моритатом». Наконец, Марек, следуя традициям Чапека и Ванчуры, осмысливает народные пословицы (первый написал о них эссе, второй построил на них целый роман).

В последней части книги, посвященной, так сказать, современному состоянию проблемы, перед нами своего рода руководство по кинологии. Так же как в первой части за эссеистической главой, раскрывающей один из этапов «становления» собаковода или одну из сторон «обыкновенной собачьей жизни», следует новеллистическая иллюстрация. Если в эссеистических главах опять сопоставляются люди и собаки (и это сравнение далеко не всегда в пользу людей), то в рассказах и былях речь идет не столько о собаках, сколько о людях. И чем ближе к концу, тем больше в этих рассказах трагики и скрытого лиризма, пробивающегося наконец наружу в заключительной главе.

VIII. Эпилог, или О взаимопонимании

Название последней части книги, «Обыкновенная собачья жизнь», несомненно, перекликается с титулом романа Карела Чапека «Обыкновенная жизнь». Роман этот возник из первоначального замысла написать цикл философских бесед-рассуждений, в которых конкретные жизненные случаи осмысляются в широкой общечеловеческой перспективе. К такой же обобщенности изложения, к такой же типизации опыта собаководов стремится и Марек. Перед нами книга о человеке вообще и о собаке вообще. Поэтому мы даже не знаем клички покойного друга автора, который, «к счастью или к несчастью, был всего лишь собакой».

Карел Чапек, творчество которого столь же пестро, как и творчество Иржи Марека, и который смотрел на «обыкновенных людей» и даже на «необыкновенных собак» с такой же всепонимающей улыбкой, писал по поводу дипломатических отношений между людьми и собаками: «Мало кто из нас сохраняет полную невозмутимость, когда на него нападает пускай даже крошечная шавка. Мне же кажется, что человеку гораздо более пристало вступить с вышеупомянутой шавкой в переговоры, ведь могущество речи и разума действует магически, и даже самая взъерошенная собачонка вскоре поймет, что человека все равно не перебрешешь. Если бы собаки владели даром речи, договориться с ними было бы, пожалуй, так же трудно, как с людьми» («Человек и собака», 1926). Тем не менее, как прекрасно показывает книга Марека, люди за много тысячелетий договорились о взаимном сотрудничестве с собаками и достигли, можно сказать, идеального сосуществования. Неужели же они так никогда и не сумеют договориться между собой?

Олег Малевич

Иржи Марек

СОБАЧЬЯ ЗВЕЗДА СИРИУС,

или

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО СОБАКЕ

I. ИСТОРИЯ СОБАКИ И ЧЕЛОВЕКА

ПРЕМУДРЫЕ БЫЛИ И НЕБЫЛИЦЫ, СКАЗКИ И ПОБАСЕНКИ ПРО СОБАК

Как это начиналось, или Почему сошлись пути человека и собаки

Человека с давних пор необычайно интересует вопрос, как, когда, почему и зачем возникло все вокруг. Но главное, что волнует его, — как возник род людской. А может, пытаясь выяснить это, он все еще не теряет надежды заглянуть вперед; а чем этот род кончит?

Собаку же подобные вещи не занимают, ей совершенно безразлично, что таит в себе прошлое. Она радуется настоящему и — по примеру великих мудрецов — просто любит самое жизнь. Собаке важно, что происходит сегодня, ее меньше волнует, что было вчера, и нимало не заботит, что станется завтра. Собаку совсем не тревожат мысли о смерти.

Человека, наоборот, вечно мучит сознание неизбежного конца. И ведет он себя соответственно. Он придумал себе религию, печется о загробной жизни (не подозревая, что это-парадокс: какая еще там жизнь после смерти?!), возводит то гробницы, то пирамиды. А собака хоть и крутится оживленно вокруг тех, кто их строит, но, когда все бывает завершено, может, ничтоже сумняшеся, задрать лапку на уголок пирамиды и окропить его в полной уверенности, что поступает исключительно правильно.

Кто из них прав, пусть рассудит наш любезный читатель.

Вопреки тому, что собака и человек — существа совсем разные, по некоей странной логике истории они пошли когда-то рядом, и ныне порознь их уже невозможно себе представить. Чем глубже проникаем мы в прошлое, тем яснее осознаем, что взаимная приязнь человека и собаки уходит во тьму веков. Столетия тут ничто, тысячелетия — краткий миг. Мы говорим, что человек и собака шагают бок о бок по земле уже десятки тысяч лет, а такого без веских причин не бывает.

Мы, люди, приступим к решению этого вопроса архинаучно, а собака пускай поглядывает на нас с тихой мудростью и некоей деликатной снисходительностью (давая таким образом нам понять, что она-то считает наше занятие чистой нелепицей!), мы же ринемся в хаос теорий о вековых взаимоотношениях человека и собаки в надежде создать еще одну теорию, до сих пор неизвестную. Чтобы методы наши были строго научны, опорой нам будут институты, академии и всяческие научные общества, и это укрепит нашу уверенность, что в своем поиске мы не ошиблись, хотя именно институты, академии и всяческие научные общества живут большей частью тем, что деятельно доказывают. как уважаемый академик Такой-то заблуждается, полагая, что прав академик Имярек, в то время как академик Эдакий опровергает и того, и другого…

А ты, песик, сиди себе спокойно, скреби за ушами и не мешай мне. Вот придумаю еще одну теорию и тоже, может быть, стану потом чесать в затылке. И да будет тебе известно, что, опираясь на множество других мнений, я пришел к убеждению, что все начиналось именно так…

Древний человек охотился стаей, иначе он не имел ни малейшего шанса хоть что-нибудь поймать. Из всех животных человек был хуже всех подготовлен к жизни. Он очень долго преследовал зверя, бегал за ним, пытаясь выследить и настичь, разыскивал тропки, броды, водопои и те месте, где укрывался; а часто человек просто-напросто ждал подходящего случая, чтобы зверя убить и съесть. Факт этот, естественно, не делает большой чести роду людскому, но в защиту его надо признать, что иначе не выживешь. Ведь мудрая природа — не благодетельница, не ласковая праматерь, а суровая школа убийства.

Человек-охотник не был так быстроног, как хищник, не обладал ни слухом его, ни обонянием, ни зрением и в окружающем лихом мире слыл, пожалуй, эдаким недотепой и размазней: он подолгу спал и нехотя просыпался. К тому же следом за ним тащилась та часть человечьего стада, которая была еще менее подвижна, чем он сам, женщины с детьми и прочие родственнички и, конечно же, старики. О верховном руководстве мы уж и не говорим, эти вообще ничего не ловили, но зато вечерами у костра предсказывали иногда удачную охоту на завтра или пели песню про то, как отважный охотник (это каждый мог принять на свой счет) убил прекрасного оленя с тучными окороками. От первых пошли шаманы и незаменимое начальство, от вторых — барды и писатели.

Короче, человек-добытчик имел лишь заботы, издержки и неприятности и только одно-единственное преимущество: совсем иные, чем у прочих представителей животного мира, верхние конечности. Комичное отклонение от нормы: большой палец, хотя и был в одном ряду с остальными пальцами, обладал способностью становиться перпендикулярно по отношению к другим, а это значит, что существо, которое через каких-нибудь сто тысяч лет получит право украсить себя титулом хомо сапиенс, то есть человек разумный, могло схватить рукой любой предмет и крепко сжать в кулаке. Палку, скажем, или камень.

И тогда человек стал задумываться; что же, собственно, такое он держит в руке и зачем. Короче, он так напрягал мозги, что трещала голова, и вот в один прекрасный день надумал: если к силе дубинки он присовокупит силу камня, присоединив к палке заостренный кремень, то получит орудие, необычайно увеличивающее его собственную силу, — каменный топор.

Супротив медведя человек был до смешного слаб, но, вооружившись каменным топором, при некоторой отваге и в случае крайней нужды мог медведя и убить. Ого, вот так открытие! Ибо теперь человек уже сделал шаг по пути покорения природы, а также нынешних экологических катастроф. Впрочем, вернемся-ка лучше к началу этой головокружительной перспективы. Человек как был, так и остался слабым, но научился свою слабость скрывать, пуская в ход орудия, а некоторую тупость восприятия восполнял остротой мышления. Затравить оленя он не мог, зато мог выкопать кремневым топором яму, забросать ее ветвями и дожидаться, когда олени побегут здесь на водопой.

До такого ни одно нормальное животное (например, собака) не додумается.

Итак, человек преследовал зверя и таскал домой куски кровоточащего мяса, и случалось, что те небольшие животные, которые по ночам протяжно выли или коротко тявкали, бежали следом за ним, слизывая капли крови и подъедая остатки, валявшиеся на том месте, где охотник прикончил зверя. Прежде всего здесь оставались крупные кости, потому что тогда человек их с собой не уносил, как и внутренности, которые роду человеческому долго приходились не по вкусу. Еще герои Гомера лакомились окороками и костным мозгом, но никогда кишками или почками!

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] J. Marek. Vyprávění o psaní. Praha, 1985, s. 31.