– Хм, – сказал взводный, – треба побачити.
Он подошёл к краю ямы и увидел в ней десятка два-три стреляных гильз и от автомата, и от пистолета, поломанный валежник, следы сапога на глинистом обрыве ямы.
– А ты, – продолжал Кузнецов по адресу огромного роста детины, – как твоя фамилия?
– Коньков, товарищ командир.
– А ты, Коньков, как-нибудь дотащи меня или до дороги, или до села.
– Слушаюсь, товарищ командир, – сказал Коньков, – я вас на спине дотащу.
– Две версты не дотащишь, – оказал Кузнецов. – Сделай лучше волокушку.
– Можно и волокушку, – согласился Федосий.
– А вы, – обратился Кузнецов к взводному, – ступайте сейчас же, а то не догоните.
Патруль без особенного энтузиазма пошёл по Стёпкиным следам. Федосий, нескрываемо довольный тем, что ему не пришлось иметь дело с бродягой, который прыгает, как блоха, который перебил конвой на мосту и который вот теперь так изуродовал Кузнецова, принялся за воло кушку. Срубил две ёлочки, переплёл их ветвями, обрубил лишние ветки, а за это время Кузнецов допил фляжку до дна. Опьянение как-то затушевало и боль, и ужас, но всё-таки когда Федосий перекладывал Кузнецова на волокушку, тот стал глухо стонать сквозь стиснутые зубы. Федосий впрягся в волокушу и поволок её. Нижние задние концы ёлок были гибки, как рессоры, но всё-таки путь в две версты был бесконечным и мучительным. Наконец, добрались до просёлка, и на просёлке им повезло, какой-то мужичёнко ехал на почти пустой телеге от Троицкого.
– Стой! – заорал Федосий.
– Тппру! – перепуганным голосом остановил мужичёнко лошадь.
– Заворачивай назад в Троицкое, – приказал Федосий.
– Да мне… – начал было мужичёнко.
– Плевать, что там тебе. Видишь, командир раненый…
– Да там, может версты с две, тоже телега стоит, убитый валяется. Прямо в лоб, можно сказать…
– Плевать, пусть валяется, заворачивай, я тебе говорю!
Мужичёнко торопливо повернул телегу. Федосий осторожно и не без труда переложил на неё Кузнецова. Тот был не то без сознания, не то пьян, однако, глухой стон снова вырвался из его запёкшегося рта. Верстах в двух Федосий действительно обнаружил пустую телегу, конь спокойно жевал траву на обочине дороги, а на самой дороге валялся труп какого-то колхозника с пулевой раной прямо посередине лба. Федосий не проявил особенного интереса ни к подводе, ни к трупу, и на предложение мужичёнки, перегрузить Кузнецова на пустую телегу, ответил коротко и нелитературно. Так доехали до Троицкого. Слух о раненом командире обогнал телегу, какие-то ребятишки во все свои лопатки побежали докладывать секретарю партячейки об этой сенсации, и товарищ Нечепай встретил телегу почти на половине села.
– Так что, товарищ секретарь, – сказал ему Федосий – командир раненый.
– Какой командир?
– Лейтенант Кузнецов.
– Клянусь бородой Карла Маркса, – сказал товарищ Нечепай, – так это тот, который как с моста в воду?
– Точно так. Погнался за бродягой.
– И попал в засаду?
– Никак нет, говорит, что ни на мосту, ни там, – Федосий ткнул рукой куда-то в тайгу, – никаких засад не было. Что бродяга перебил всех в одиночку. Прыгает, говорит, как блоха. Стрелянный, видно, воробей. Наш патруль по следам пошёл. Может, поймают, а, может, и нет.
– Ну, давай его в партком, только поосторожнее, видишь, человек без сознания.
У телеги собралась небольшая кучка крестьян. Бабы охали по-бабьи – всё-таки жалко человека, такой молодой, а крови-то сколько! Мужики смотрели мрачно и никакого сочувствия не выражали.
– Эй, вы, – заорал товарищ Нечепай, – что это вы тут столбами стоите, видите, раненый командир, берите за руки и за ноги! Нет, куда ты, сукин сын, раненую ногу хватаешь, не видишь что ли, берите под спину!
Когда лейтенанта Кузнецова кое-как изъяли из телеги, он открыл глаза.
– Это вы, товарищ Нечепай, – спросил он едва слышным голосом.