— Как вы себя чувствуете?
— Вы нас слышите?
— Вы можете говорить? Если нет, то кивните головой.
Они нетерпеливо всматривались в своего пациента.
Профессор Майер глотнул, пробуя свое новое небо, язык и горло. Затем сказал хриплым голосом:
— Я думаю… Мне кажется…
— Все в порядке! — заорал Кэссиди.
— Фельдман! Проснись!
Фельдман вскочил со стоящей поблизости койки и стал искать очки.
— Он уже пришел в себя? Он говорит?
— Да, говорит! Говорит, как ангел! Наконец-то мы добились своего!
Фельдман нащупал свои очки и бросился к операционному столу.
— Скажите что-нибудь, сэр! Что-нибудь!
— Я… я…
— О, боже, — пробормотал Фельдман, — я, кажется, упаду в обморок.
Все трое захохотали. Они окружили Фельдмана и стали хлопать его по спине. Фельдман засмеялся тоже, но вскоре поперхнулся и закашлялся.
— Где Кент? — заорал Кэссиди. — Он должен быть здесь! Он держал свой чертов осциллограф на отметке целых десять часов! Такой устойчивости я еще не видел. Куда же он провалился?
Кент ворвался в комнату с двумя бумажными пакетами в руках и с половиной сандвича во рту. Чуть не подавившись, он закричал:
— Он говорит? Что он сказал?
За спиной Кента нарастал гул голосов. Белая толпа корреспондентов устремилась к дверям.
— Убрать их отсюда! — взвизгнул Фельдман. — Никаких интервью сегодня! Где полицейский?
Через толпу пробился полицейский и загородил собою дверь.
— Вы слышали, что говорят доктора, ребята?
— Но это несправедливо! Этот Майер принадлежит всему миру!
— Что он сказал, когда очнулся?
— Его действительно превратили в собаку?
— Какой породы?
— Он может вилять хвостом?
— Он сказал, что чувствует себя хорошо, — отвечал полицейский, сдерживая натиск, — расходитесь, ребята!
Под руку полицейского нырнул фотограф. Он взглянул на профессора Майера, лежавшего на операционном столе, ахнул: «Господи» — и поднял фотоаппарат.