Июльская зима: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

12 июля 1954 года великий прогрессивный и всемирно известный поэт Пабло Неруда отметил пятидесятилетие своей тревожной и непоседливой, но прекрасной и мужественной жизни. По этому случаю прогрессивная общественность его далекой родины Чили устроила торжественное чествование поэта, на которое были приглашены представители многих стран, включая Болгарию. Товарищу Николе Фурнаджиеву и мне выпала честь и редкое удовольствие проехать около тридцати тысяч километров и представлять болгарский народ, Болгарский национальный комитет защиты мира и Союз болгарских писателей на этом торжестве.

Чтобы добраться до Сантьяго – столицы Чили, нам пришлось пролететь над всей Европой, над Сахарой и Сенегалом, над Южной Атлантикой, над непроходимыми джунглями Бразилии, над бескрайними и унылыми пампасами, над гигантской цепью Анд, по сравнению с которой Альпы кажутся маленькими холмами. Чтобы добраться до Сантьяго, нам пришлось объясняться с враждебно настроенными консулами и мелкими таможенниками, которые подозревали, что мы везем идеологические бациллы, способные мгновенно заразить безработных и голодных на всем Западном полушарии. В Дакаре и Пернамбуко мы задыхались от влажной духоты тропиков, а в Монтевидео и над Андами дрожали под ледяным дыханием Южного полюса. Мы проезжали через страны, куда лето приходит в другое время и где в июле и августе зима, а в январе и феврале люди ищут прохлады на морских пляжах. Мы видели незнакомые созвездия, цветных людей, удивительных животных и экзотические растения. Мы плыли по нескольку дней подряд пароходом по тихим синим южным морям. Сходили на изумрудные берега, потонувшие в пышной тропической растительности. Гуляли по причалам в портах, где негры и мулаты грузили на пароходы кофе и какао.

Признаюсь, у меня все еще стоят в глазах красота залива Рио-де-Жанейро на закате солнца и апокалипсические, голые, безлюдные, я бы сказал, наводящие ужас вершины, пропасти и долины Анд, от которых веет космической мощью материи.

И везде, в этих столь различных климатах и пейзажах, были люди. Да и чего стоит, в сущности, природа без человека? Ясно, что я должен рассказать вам о людях хотя бы столько же, сколько о пейзажах и климатах. Итак, мы повидали очень много людей! Одни были белые, другие – черные, третьи – желтые, четвертые – коричневые или бронзовые. Одни надрывались за ничтожную поденную плату в рудниках Чили или, обливаясь потом, грузили мешки с какао в Баие. Другие, пресыщенные едой, танцевали в отелях Сантьяго или лениво прохлаждались под вентилятором на океанском пароходе. Одни медленно гибли от бедности, от голода, от алкоголизма и от тропических болезней, их уделом было немое и безнадежное вырождение; другие лопались от животного здоровья, и их волчий аппетит разыгрывался в предвкушении новых барышей. Одни были далекие, холодные, равнодушные, другие, напротив, – несмотря на незнакомые созвездия, несмотря на несовпадение времен года с нашим, северным полушарием – относились к нам с трогательной сердечностью, заботой и теплотой; одни нас ненавидели, другие – любили, одни смотрели на нас так, будто нас не видели, другие жадно ловили и впитывали каждое слово о жизни и строительстве в Болгарии. Один чилийский рабочий в Вальпараисо прочитал свою поэму о Димитровграде и Болгарии. А ирландский профессор, томясь от скуки на пароходе, равнодушно спросил меня между двумя глотками виски – кто в Болгарии у власти: консерваторы или социалисты? Мы видели так много и таких разных людей!.. И в этом контрасте между людьми было что-то еще более тоскливое и пронзительное, чем суровая печаль и пустынное одиночество пейзажей Анд. Короче – наши впечатления от Западного полушария, и особенно от Южной Америки, были бы гораздо мрачней, если бы наряду с роскошной природой, убийственным тропическим климатом и уродливыми контрастами между людьми мы бы не видели и того, что дает пищу гордости человеческой. Что же это такое? Это, во-первых, вечное, неугасимое, оптимистическое стремление человека к освобождению от оков духовной и материальной нищеты. Это, во-вторых, неизменное, уверенное и не менее оптимистическое торжество ума, воли и энергии человека над дикой природой, жестоким климатом и смертоносными болезнями. Вот то, что мы видели на каждом шагу в Южной Америке и что подтверждает глубокую мысль Горького: «Человек – это звучит гордо». Именно в Чили, где всего три года назад рабочих разгоняли танками и пулеметами, существует маленькая, но удивительно сплоченная коммунистическая партия, руководящая всеми прогрессивными силами в стране и организующая их на борьбу против американской эксплуатации и так называемого «американского образа жизни». Именно в Чили, где монополии США извлекают миллиардные прибыли из селитры и меди, не оставляя ни гроша чилийскому народу, и где земля еще со времен конквистадоров поделена между феодалами, Пабло Неруда прочитал свои пламенные стихи против тирании олигархий и социальной несправедливости. Именно в Бразилии, где тропический климат так удушлив, где восемьдесят процентов населения неграмотно и где, несмотря на огромные богатства страны, человеческая нищета и человеческие страдания на первый взгляд так безнадежны, существует большая, очень сильная и активная коммунистическая партия, которая заставляет американские монополии и местных феодалов скрежетать зубами. Именно в Бразилии, где, кажется, еще с португальских времен все потонуло в тропической неге и меланхолии, теперь зреет, быть может, один из самых драматичных конфликтов между сытыми и голодными, так правдиво и художественно отраженный в романах Жоржи Амаду. И наконец, когда мы летели в самолете над хребтом Анд, над их головокружительными пиками и зубцами высотой от шести до семи тысяч метров, я ощутил в себе гордость духа человеческого, который побеждает материю и природу. Наш четырехмоторный самолет был голландским, но какое это имело значение? Каждому известно, что самолет (обладая не меньшими удобствами) вполне мог быть советским, а завтра, возможно, и польским или болгарским!.. И в волнении, испытанном мною тогда, главным было это удивительное ощущение, что человеческие существа летят на машине над апокалипсическими пропастями со скоростью пятьсот километров в час на высоте восемь тысяч метров. Это тоже звучит гордо!..

В центре Сантьяго есть невысокий холм, заросший пальмами, названный «Санта Лусия». На этом холме стоит памятник дону Педро де Вальдивия. Кто такой дон Педро де Вальдивия? Если судить по бронзовой статуе и надписи на памятнике – это бородатый конквистадор, «идальго» с огромным мечом, в высоких сапогах и плаще, испанский дворянин, лишенный титула и наследства по закону майората. Говоря на более современном языке – типичный паупер из дворян, феодал-авантюрист XVI века. Дон Педро де Вальдивия прибыл в Чили с отрядом из ста пятидесяти душ таких же, как и он, авантюристов. Первым их делом – по уже установившейся традиции конквистадоров в Мексике и Перу – было перерезать или сжечь на кострах всех индейцев, которые отказались подчиниться и принять христианство, вторым – основать укрепленное поселение, которое они назвали Сантьяго. У меня нет ни малейшего намерения искать хотя бы исторического оправдания подвигам дона Педро де Вальдивия в XVI веке, веке религиозного фанатизма и Варфоломеевской ночи. (Эти подвиги, впрочем, теперь несколько бледнеют перед тем, что американцы сделали в Корее, а англичане – в Малайе и Кении.) Нет никакой существенной разницы между побуждениями, делами и судьбой дона Эрнана Кортеса в Мексике, дона Франсиско Писарро или Альмагро в Перу и дона Педро де Вальдивия в Чили.

Постарайтесь представить себе человеческую драму испанской колонизации в Южной Америке. Представьте себе горстку авантюристов, набранных с бору да с сосенки, которая пересекает океан и совершает прыжок в бездну незнакомого континента. Представьте себе их шаткие деревянные каравеллы, на которых теперь мы не рискнули бы даже проплыть по Ла-Плате от Буэнос-Айреса до Монтевидео. Представьте себе первобытное оружие, которым они пользовались, горько-соленое мясо, которое они ели, безвкусную воду, которую они пили, представьте себе убийственный климат, желтую лихорадку, враждебность индейцев – представьте себе все это, – и тогда вы признаете, что эти висельники с мечами и в плащах обладали если не гуманными принципами, то по крайней мере смелостью и энергией. После расправ с индейцами, после разграбления золота начались интриги, раздоры и междоусобицы. Писарро убивает Альмагро. Сын Альмагро убивает Писарро. Конквистадоры режут индейцев. Индейцы режут конквистадоров. Работорговцы начинают привозить негров из Африки. Негры вымирают от сурового климата и туберкулеза в Аргентине и в Чили, но приживаются в экваториальной Америке – в Бразилии и дальше, вплоть до Уругвая. Голод и недостаток земли гонят тысячи, миллионы испанцев, португальцев, итальянцев, славян и скандинавов в Южную Америку. Наступает чудовищное смешение рас и народов. И из этого смешения рождаются сегодняшние нации Южной Америки. Я делаю этот короткий и несколько импрессионистский обзор истории, потому что хочу подчеркнуть следующее: бросив ретроспективный взгляд, оцените любую сторону человеческой драмы в Южной Америке, начав с Кортеса, Альмагро, Писарро или дона Педро де Вальдивия и кончив Пабло Нерудой или Жоржи Амаду. Пропустите через свое сознание так, как будто вы прокручиваете кинопленку, эту историческую эволюцию, эту временами потрясающую драму человеческого духа и человеческой материи, и спросите себя, не улавливаете ли вы и в ней нотки, которые звучат гордо? Если вы расслышите эти нотки – они очень слабые, иногда едва уловимые, но они насыщены глубоким оптимизмом, – вы лучше поймете великие слова Максима Горького и навсегда избавитесь от многих сомнений, которые порой вас мучают.

Прежде чем приступить к рассказу о своих впечатлениях от этой поездки, я хочу кое о чем вас предупредить, рискуя при этом подорвать в ваших глазах престиж писателей. Когда писатель садится писать или начинает рассказывать о том, что он видел, слышал или переживал во время своего путешествия, существуют две опасности. Первая: писатель решает, поскольку это легче всего, быть во всем настолько точным, настолько достоверным и настолько обстоятельным, что его рассказ по форме и содержанию ничем не отличается от бухгалтерского отчета. Вторая опасность: писатель решает просто посвоевольничать и позабавить читателей или слушателей. Приведу вам один пример. Когда я был в Испании, на меня произвело впечатление то, что многие испанцы ненавидят Байрона, Шатобриана, Проспера Мериме, Александра Дюма, Теофиля Готье, Моклера, Пьера Бенуа и некоторых других писателей. Когда я спрашивал, чем это вызвано, испанцы отвечали: они создали порочащую нас легенду об Испании, окарикатурили наш народ, который столько раз доказывал, что может бороться за свободу и социальную справедливость; когда читаешь этих писателей, начинает казаться, будто Испания населена религиозными фанатиками, тореадорами, цыганками и бандитами. Я хочу не быть ни докучливо объективным, ни отталкивающе субъективным. В перелете от Софии до Праги не было ничего примечательного. Он показался нам пустячной экскурсией по сравнению с той дальней дорогой, которая нам предстояла. В Будапеште, впрочем, нам пришлось прервать путешествие, чтобы оттуда съездить в Вену за чилийскими визами, так как уважаемый чилийский консул отказался выдать их, если мы не явимся к нему лично. Итак, мы приехали в Вену и явились к консулу – весьма важной персоне, – который держался с нами так, словно был в ранге посла. Оглядев нас с брезгливой досадой, всем своим видом подчеркивая, что нахальство комитета, который устраивает чествование Пабло, не имеет границ, консул сообщил, что мы можем получить въездные визы в чилийском консульстве в Буэнос-Айресе.

– Сеньор, – сказал я на это. – Мы уже прервали один раз свою поездку, чтобы явиться к вам лично, как вы выразились!.. Если мы прервем ее еще раз и потеряем в Буэнос-Айресе еще два дня, мы настолько опоздаем в Чили на чествование, что наше путешествие потеряет смысл!.. И тогда мы будем считать, что фактически вы отказываете нам в визах.

– Ни в коем случае!.. – горячо заверил пас консул, подумав, вероятно, о возможных нежелательных протестах в чилийском парламенте. – Я дам вам визы, но только если увижу ваши обратные билеты… Многие хотят уехать в Чили, не имея средств на питание и на обратную дорогу… И садятся на шею чилийскому народу!..

Консул явно хотел убедить нас, что причина, по которой он чинит нам препятствия, упаси боже, не политическая, а всего лишь экономическая.

– Вы допускаете, – спросил я, – что два делегата Союза болгарских писателей решились бы поехать в Чили, не имея денег на обратную дорогу?

– Разумеется, нет, – ответил консул. – Но у нас есть такие указания.

И тогда мы имели удовольствие лицезреть, как консул принял вид безобидного и приниженного мелкого чиновника, который выполняет глупые указания, идущие сверху. В Вене мы купили билеты на обратный рейс. Взяли даже голландскую визу. Все это мы проделали, несмотря на немыслимые трудности, очень быстро, за несколько послеобеденных часов, благодаря помощи персонала нашего посольства в Вене. На другой день мы опять явились к чилийскому консулу. В этот раз он выдал визы, излив свой гнев – из-за невозможности нам отказать – на секретаршу. Он каллиграфическим почерком заполнял наши визы, сердито швыряя документы и печати и шпыняя секретаршу – она подает не то, что нужно. Мы вернулись на посольской машине в Будапешт и продолжили прерванный полет в Прагу. Вена – красивый город, но разрушения, причиненные войной, пока еще кое-как замаскированы дощатыми оградами и грубой кирпичной кладкой. Почти ничего не восстановлено. Будапешт в этом отношении – полная противоположность Вене. Там нет никаких следов войны. В Будапеште мы встретили группу болгарских художников, приехавших на экскурсию, организованную «Балкантуристом». Мы узнали их издалека – такой неимоверный шум они поднимали. Здесь не место описывать вечернюю феерию Будапешта или достоинства сердечных и дружелюбных венгров, среди которых я имел счастье провести целый месяц за два года до этой поездки. Скажу только, что, несмотря на пылкий темперамент, несмотря на отличные вина и чардаш, венгры сначала работают, а уж после говорят. Они больше обдумывают свои замыслы и меньше критикуют сделанное.

Что рассказать вам о Праге? У нас совсем не было времени ее осматривать. День был дождливый. Но даже сквозь пелену дождя и клочья тумана она показалась мне городом-поэмой, в котором средневековая романтика переходит в кипучую социалистическую новь. В вашем сознании оживают мрачные легенды о пражском студенте и алхимиках, и вдруг вы попадаете в атмосферу сверхмощной промышленности и ее рабочих, воздвигавших баррикады против немецкого фашизма. За образами Жижки и Гуса встает тень Юлиуса Фучика. В Праге мы узнали, что Ян Дрда и Костра – чехословацкие делегаты на чествование Пабло Неруды – уже уехали. На другой день после обеда мы сели в самолет и под вечер приземлились в Амстердаме. Может быть, вы воображаете, что полет всегда проходит, пусть даже с легким покачиванием, но плавно и гладко? При ветре в самолете трясет хуже, чем в грузовике.

В Амстердаме мы провели два дня. Мы ожидали увидеть серый и хмурый северный город. Напротив, все в нем цветное и яркое – дома, тротуары, трамваи, автобусы, – словно голландцы хотят вознаградить себя за отсутствие солнца и синего неба и рассеять тоскливость северного тумана. Все кирпично-красное, или кобальтово-синее, или охровое. И в то же время все гармонично сочетается. Город изрезан сетью каналов; при известной силе воображения вы вежливо согласитесь с тем, что он похож на северную Венецию – богатую, комфортабельную и благовоспитанную Венецию, где вместо дожей живут короли сыра и экономические боссы Индонезии. Мы действительно остались довольны флегматичной вежливостью голландцев, удобным отелем и хорошим рестораном, красотой города и учтивым обхождением его жителей, но все же мы не могли не подумать о том, что это спокойствие рантье, эти удобства и эта красота зиждутся на нескольких веках эксплуатации колоний, на крови, труде и нищете миллионов индонезийцев. Конечно, я упрекаю не голландский народ, а только его властителей. Человек из социалистического мира может испытывать лишь уважение к народу, который дал Спинозу и Рембрандта, который сопротивлялся Филиппу II и герцогу Альбе и который в XVI, XVII и XVIII веках давал приют всем светлым умам Европы. В Голландии мы видели чиновников, рабочих и докеров, которых так же заботит завтрашний день, как и всех честных людей труда во всех других странах мира. Вечером Амстердам дрожит в неоновых огнях тысяч реклам. Оранжевые, зеленые, синие – они наперебой кричат об удобствах, которые предлагают пассажирам авиакомпании трансатлантических рейсов. Амстердам – город велосипедов. Чиновники, рассыльные, домашние работницы – все движется на велосипедах и лавирует с почти цирковой ловкостью между автомобилями и трамваями. Вагоновожатые водят трамваи в белых перчатках, а кельнеры и служащие в отеле изумляют вас своими элегантными галстуками. На первый взгляд – полное благополучие. Если согласиться с тем, что велосипеды, перчатки и галстуки – символ благополучия, а не дешевая дребедень, прикрывающая классовые противоречия.

Политическое сознание вагоновожатого в Голландии может равняться нулю.

Из Амстердама мы вылетели в Сантьяго холодным ветреным утром. Перед вылетом голландский врач сделал нам прививку против оспы. Плохие социальные условия, нищета и тропический климат, дорогая и недостаточная медицинская помощь превратили страны Южной Америки в подобие огромных клиник для инфекционных больных. Один аргентинский агроном рассказывал мне, например, что в тех краях, где он работал, прокаженные ходили свободно везде и всюду, завязав лица платками, чтобы мухи не садились на язвы. И тем не менее аргентинские, чилийские и бразильские власти такого плохого мнения о здравоохранении в Европе, что не пропускают в свои страны ни одного европейца без прививки против оспы. По правде говоря, эта мера, в сущности, целесообразна. Но пока голландский врач делал нам прививки, мне пришло в голову: «Можно подумать, что они справились со всеми другими болезнями, раз боятся, как бы мы не завезли им оспу!»

Есть одна истина, первейшая в медицине, – врачи не могут бороться с заразными болезнями, пока не будут уничтожены плохие социальные условия, из-за которых распространение этих болезней неизбежно.

Наш громадный четырехмоторный самолет носит выразительное имя «Летучий голландец». На самом деле он никакой не голландец, а обыкновенный американец, некий «Дуглас 621». Голландцы прекрасно могли бы построить такой сами, если бы им не навязывалась сердобольная «заокеанская помощь». Рваные низкие облака скоро скрыли землю от наших глаз. Позвольте поделиться с вами личными ощущениями от путешествия в трансатлантическом самолете.

Я люблю технику и восхищаюсь ею. Но это относится к такой технике, которая не изнашивает, не угнетает и не изнуряет человека. А что происходит, когда садишься в самолет? Ты сразу чувствуешь, что тебя заперли в какой-то клетке с крошечными окошками, из которых ничего или почти ничего не видно. Единственная возможность двигаться – проходик между двумя рядами сидений. Светящаяся надпись все время требует от тебя, чтобы ты застегнул или расстегнул привязной ремень. Стюардессы, видно желая тебя подбодрить, каждые пять минут суют тебе под нос мятные конфетки, питье, еду или журналы, которые тебя не интересуют. Пассажиры обычно молчат, потому что их мутит или потому, что на высоте в три тысячи метров настроение у них значительно ниже, чем на земле. Побриться – целая проблема!.. Если вы летите на большой высоте в ясную погоду, вы видите только рельефную географическую крупномасштабную карту, затуманенную синеватой дымкой, и больше ничего! Если вы летите на большой высоте в пасмурную погоду, то облака, освещенные солнцем, создают у вас такое ощущение, будто вы несетесь над бесплодным ледяным полярным пейзажем, который сначала кажется очень красивым, а потом утомляет вас своим однообразием. Если же вы летите низко и видите предметы на земле, то эти предметы, которые вблизи, возможно, восхитили бы вас, сверху кажутся крохотными смешными макетами.

Короче говоря – путешествие самолетом не для писателей, ибо они предпочитают наблюдать вещи и людей в нормальных условиях.

И все же в противовес этим более или менее неприятным вещам у вас есть одно преимущество – вы покрываете за два дня и две ночи расстояние, которое деревянные каравеллы Магеллана покрывали за шесть месяцев, а сегодняшние быстроходные пароходы покрывают за двадцать дней!.. Несомненно, самолет – триумф человеческого ума, и в то Hie время – наказание за его любопытство. С высоты птичьего полета видишь все, но не замечаешь ничего. Садимся последовательно в Женеве, Мюнхене и Лиссабоне. Что может произвести впечатление на аэродромах? Разве только то, что каждые пять минут садится или взлетает какой-нибудь самолет. Да еще орущие громкоговорители сообщают на трех языках о прибытии или вылете самолетов, равнодушные механики копаются в моторах, чиновники воздушных компаний у выхода из буфетов со списками в руках считают пассажиров, как овец.

В Женеве мы выпили из любопытства по бутылке «кока-колы». В Мюнхене нам подали пресный и безвкусный, как нам показалось, обед. В Лиссабоне мы ощутили первое дыхание экзотики. Удушающая жара, португальская речь и пальмы подсказали нам, что мы на краю Европы. После часовой стоянки мы вылетели в Дакар, в экваториальную Африку. Мы летели глубокой ночью. Куда ни посмотришь – вверх, вниз, вперед, назад, – кругом черная тьма. Единственное, что остается, – заснуть. И мы действительно засыпаем. Может быть, мы пролетаем над Испанским Марокко, над Канарскими островами, над Золотым Берегом или над Сенегалом!.. Может быть, под нами пустыни и оазисы, первобытные негритянские селения или караваны верблюдов, стада антилоп или слонов. Может быть, там, внизу, процветала торговля рабами и Васко да Гама плавал к Молуккским островам. Все можно вообразить или увидеть во сне, когда летишь над Африкой со скоростью пятьсот километров в час.

Просыпаюсь внезапно с неприятным ощущением, будто падаю в пропасть. Тошнит ужасно… Соображаю, что самолет очень быстро снижается. Через несколько минут мы в Дакаре. Опять аэродром, бочки с бензином, прожектора, и в их лучах межконтинентальные самолеты, словно огромные сказочные чудища. Опять буфет, где мы пьем кофе или оранжад, но где в отличие от Европы прислуживают негры в чалмах, в белых куртках и черных шароварах. Влажная духота, которую мы почувствовали в Лиссабоне, здесь еще неприятней. Никогда не думал, что бывают негры с такими черными, такими гладкими и такими красивыми лицами. Представьте себе статуи, но только прекрасные статуи из полированного черного дерева или блестящего агата. И в довершение всего эти негры любезно спрашивают у вас по-французски или по-английски, чего вы желаете. Но это всего лишь фасад, лоск Дакара. Если вы летите на Запад самолетом, то на аэродромах вы увидите только роскошные буфеты, учтивых кельнеров и элегантных пассажиров. Но когда мы возвращались обратно пароходом и сошли осмотреть дакарский порт, мы увидели воочию уродливую колониальную действительность – оборванных и тощих негров с лицами, обезображенными болезнями и нищетой.

В три часа утра мы опять летим – теперь уже над океаном, к Пернамбуко и бразильским берегами. Опять неприятная прикованность к креслам, опять скучающие, сонные и уже знакомые лица пассажиров, не настроенных разговаривать друг с другом. Опять черная тьма вокруг. Единственное развлечение – смотреть в иллюминатор на огненное сияние выхлопных газов, которые вырываются из крайнего правого мотора. Пребываем несколько часов на грани между сном и бодрствованием. Наконец в иллюминатор начинает процеживаться белесоватый дневной свет. Через час мы уже ясно различаем, что летим над скучными, безнадежно серыми облаками. Иногда мы врезаемся в их массу, и тогда серые клочья проносятся мимо иллюминатора с молниеносной быстротой. Время от времени в просветах мы видим океан. Его поверхность недвижна и собрана в мелкие морщинки, как пенка на готовом закипеть молоке. Еще три часа убийственного однообразия, и мы прибываем в Пернамбуко. Сразу всем становится очень жарко – самолет сел, моторы остановились и вентиляторы не работают. Стюардесса просит нас остаться на местах и приготовить санитарные справки. Вскоре дверца самолета открывается, и смуглый малорослый бразильский врач опрыскивает весь салон какой-то вонючей жидкостью. Смысл этого санитарного обряда в следующем: в Дакаре все еще свирепствует желтая лихорадка, и если дерзкий африканский комар забился в салон, он может перенести желтую лихорадку в Бразилию, следовательно, его необходимо уничтожить. Около пяти минут мы потеем и дышим парами вонючей жидкости. В конце этой профилактической церемонии врач громко спрашивает:

– У всех есть справки о прививке оспы?

Пассажиры отвечают нестройным хором, что есть у всех. Расправившись таким эффективным способом с желтой лихорадкой и с оспой, бразильский врач разрешает нам выйти из самолета.

Влажная духота, неприятная в Лиссабоне и мучительная в Дакаре, здесь просто невыносима. Утешает только мысль, что могло быть еще хуже, потому что теперь здесь зима. Но дело в том, что разница между зимней и летней температурой здесь всего полтора градуса. В сущности, температура не выше тридцати, но воздух так насыщен влагой, что тело совсем не дышит. При каждом движении мы обливаемся потом, как будто попали в турецкую баню или в прачечную. От Пернамбуко веет печалью. Когда мы спускались, мы видели низкий болотистый берег, изрезанный лагунами и покрытый зарослями тропической растительности, и стройные силуэты пальм над нею на фоне лазурного неба. Маленькие домишки бедняков, попросту хижины. Постройки на аэродроме старые, убогие. У официантов-мулатов в буфете лица нездорового зеленоватого оттенка, одежда чистая, но поношенная. От их движений, от их лиц и речи веет унылой и сонной апатией. Ни государство, ни авиакомпании не позаботились здесь о фасаде.

После часовой стоянки отправляемся в Рио-де-Жанейро. Пролетаем над Масейо, над Салвадором, над Минас-Жерайс. Летим то над океаном, то над девственными лесами или кофейными плантациями, то над голыми районами рудников. Летим над маленькими редкими селениями, над местами, где шоссейные дороги вьются только по побережью. Центральная часть Бразилии – огромная, таинственная и непроходимая – тонет в тропическом зное и синеватых испарениях. Там, в ее недрах, зеленый ад Амазонки и Ориноко, каучуковых лесов. Там, в ее недрах, драма вымирающих индейских племен, скошенных алкоголем, сифилисом или пулями цивилизованных колонизаторов. Там, в ее недрах, живет Жукундина и ее семья, описанные так душераздирающе в романах Амаду. И наконец, там, в ее недрах, среди негров, мулатов, индейцев, среди неимущих потомков португальских крестьян, среди болезней, голода и человеческих страданий, где, однако, не угасает непоколебимая вера человека в свои силы, берет свое начало бразильская коммунистическая партия, самая большая и самая сильная коммунистическая партия в Южной Америке.

Проходит час за часом, а мы все летим в безоблачном синем просторе, покрывая тысячи километров. Мы уже теряем всякое представление о расстояниях и измеряем их только временем. Наконец спускаемся над заливом Рио-де-Жанейро, окутанным прозрачным туманом.