Внеземная ересь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но все это лишь предположения. Именно поэтому и необходим справедливый суд. В короткие предрассветные минуты я опустился на колени, чтобы помолиться, но прежде снял рясу и власяницу, вынул из сумки кнут в пятнах засохшей крови и принялся бичевать себя, не жалея сил.

Из покаяния ничего не вышло. Стоило мне произнести первые слова «Отче наш», как в комнату без приглашения вошла Алиса. Похоже, мое благочестие подверглось новому испытанию.

— Отец мой, — вымолвила она и тут же воскликнула: — О, Жан, любовь моя!

Я задрожал. По моей спине все еще струилась кровь, и возможно, меня корчило от боли, хотя к ней я уже должен был привыкнуть… но нет, то был трепет душевный.

— Прошло много лет. Мы проявили слабость.

— Легко вам говорить, отец мой, — возразила Алиса. — Я платила за наш грех каждый день все эти годы. Но пришла сюда не затем, чтобы упрекать вас. Я знаю, как горько вы каетесь, бичуя себя. Однако есть покаяние иного рода. Гийому не следует расти здесь, в этом захолустье. Он — ваша плоть и кровь. Можете ли вы признать это?

— Такое решение трудно принять за один день. Мальчик знает?

— Возможно. Мне трудно утверждать. Я видела, как вы смотрели друг на друга. Он мог догадаться. И у него ваши глаза. Именно за это я люблю Гийома больше жизни.

— Алиса, — вздохнул я, — на свете существуют кардиналы, имеющие детей, и папы, которые делали своих бастардов кардиналами. Но епископ Нантский не настолько широко мыслит. И я — доминиканский монах. Учитель. Как будет выглядеть, если все узнают, что я презрел собственные наставления? Неужели я должен отказаться от обетов, данных Господу?

— Разве ты уже не сделал этого, Жан?

Тут мне нечего было ответить: она права. Но я покаялся. Господь простит мне, даже если епископ Нантский придерживается другого мнения на этот счет.

— Так как же мне быть?

— Возьми сына с собой. Тебе необязательно признавать его. Сделай Гийома своим слугой. Он сумеет выучиться читать и писать. У него прекрасный голос. В будущем он сможет стать придворным музыкантом или соборным певчим.

— Но для этого его придется оскопить, — возразил я. — А некоторые мальчишки умирают под ножом цирюльника.

Судя по лицу Алисы, она и не подозревала, что делают с маленькими певцами. О, я слышал изумительных исполнителей с ангельскими голосами. Источник бесконечной меланхолии, звучащей в их песнях — это, скорее всего, раны, нанесенные мужскому достоинству. Пусть раны со временем заживают, остается желание, которое никогда не будет удовлетворено.

— Я не понимаю подобных вещей. Знаю только, что у тебя есть власть. Ты можешь вызвать солдат, и они по твоему приказу бросят в темницу любого. У твоего сына злой отчим: он не желает кормить чужого ребенка и тратить средства на бастарда. А ведь он — самый влиятельный человек в деревне, которая, по мнению многих, уже проклята. Ты должен взять Гийома. Можешь бичевать себя, сколько хочешь, но неужели ты не видишь, что заодно наказываешь и своего сына?

Я приехал в Тиффаж, чтобы расследовать преступление против Бога. Но не следует ли подвергнуть допросу меня самого?

Алиса поцеловала меня. Я словно окаменел, но не смог ожесточить своего сердца. И поэтому отвернулся. Мне нужно оставаться чистым, ибо утро недалеко, а еще предстоит месса и изгнание дьявола из несчастного.

— Прошу прощения, отец мой, — пробормотала Алиса, поклонилась и затем покинула комнату. Но ее запах по-прежнему стоял в ноздрях. А рана заныла с новой силой.

Но почему рана, какая рана? Нет никаких ран. Не следует ли мне последовать примеру едва не погибшего мученической смертью Оригена[1] и сделаться евнухом во имя Царствия небесного? Очевидно, обеты Богу — пустое обещание. Только удар ножа знаменует правду.

Хотя и брат Паоло, и Алиса утверждали, что Гийом хорошо поет, я смог убедиться в этом только утром, когда служил мессу в часовне. Брат Паоло нашел старый псалтырь и заставил мальчика пойти вместе с нами в замок, где обучил его короткому псалму, положенному на музыку Дюфаи Бургундца,[2] и во время сбора пожертвований они дуэтом исполнили псалом. Сам брат пел партии тенора и альта, а Гийом ухитрялся брать самые высокие ноты, казалось, парившие в воздухе и взлетавшие к небу…

Но прежде следует заметить, что за завтраком, состоявшим из ломтя ржаного хлеба и чаши с вином, шевалье Йохан сказал, что сделал все, как я повелел. Они забрали с собой крестьян, которым велели вытереть пыль и помыть полы в нескольких помещениях замка. Крестьяне исполнили все без малейших возражений, ибо боялись солдат куда больше, чем проклятия Синей Бороды.

Часовня, где маршал Франции творил самые омерзительные кощунства, уже к рассвету была очищена от грязи. Крестьяне, проделавшие всю работу, остались послушать мессу, но из деревни также явились несколько человек, возможно, надеявшихся на то, что прикосновение облатки к их языкам поможет заглушить навязчивый вкус ужаса.

Так вот, как уже было сказано, именно во время сбора пожертвований брат Паоло и его новоявленный ученик исполнили псалом. Крестьяне, разумеется, ничего не могли предложить, кроме нескольких караваев и головок сыра; однако наш палач с улыбкой расхаживал между ними, благосклонно принимая дары. Простофилям и в голову не приходило, каково его истинное ремесло.

Дюфаи положил на музыку божественный сонет Франческо Петрарки. Наверное, брат Паоло специально выбрал его, поскольку композитор, хоть и бургундец, все же побывал в Италии, и в музыке чувствовалось отчетливое итальянское влияние, ведь именно итальянцы ввели в моду давать основную партию самым высоким голосам, низводя остальные до роли простого аккомпанемента.

Слушая слова, я ощущал, как щемит сердце, ибо Петрарка поведал нам о Пресвятой Деве, представшей в лучах солнца и звезд.

И плод чресел моих пел эти слова, и ноты дрожали в ледяном воздухе, поднимаясь все выше и выше, словно лестница в небо…

In caelo.

Это жалкое создание утверждает, что живет на небе! А теперь он еще и наложил на меня проклятие, и я не мог видеть лица Пресвятой Девы в лучах звездного света. Вместо этого перед глазами упрямо вставало лицо земной женщины, женщины, чей чувственный запах и влажные губы взывали ко мне, искушая, соблазняя на грех; женщины, каждый жест которой отзывался обольщением Евы и коварством Змея. Я стоял, не шевелясь, и по лицу катился пот, хотя в церкви было холодно.

А голос моего сына все продолжал взлетать к потолку… и вдруг резко упал вниз. Луч света прорвался в восточное окно и осветил алтарь. И голос моего сына был этим светом. Он вывел меня из темноты. В мелодии слышался глас самого Бога!

[1] Ориген (ок. 185 — ок. 254) — раннехристианский богослов и писатель, сын мученика Леонида. Родился в Александрии в Египте. Мучимый юношескими плотскими вожделениями, он, восприняв буквально слова евангелиста (Мф 19:12), оскопил себя. (Здесь и далее прим. ред.)

[2] Дюфаи (Dufay) Гийом (ок. 1400–1474) — франко-фламандский композитор. Один из основоположников нидерландской школы. Работал в Италии и Франции. Культовые и светские хоровые сочинения связаны с народным многоголосием.