Раскрыв настежь двери кубрика, открыв иллюминаторы, повернув в сторону ветра вентиляторы, команда улеглась спать на сквозняке.
Но спалось плохо. Было душно, как в бане. Старый «Бисмарк» тихо лежал, повернувшись лицом к стене. Под утро я почувствовал сильный толчок.
– Пришел, – шепнул мне на ухо вачман.
Я вскочил и, не одеваясь, чтобы не шуметь, вышел на палубу. Было еще очень рано. Светало.
Лазуревая синь неба сменялась серебром. Казалось, будто серебряный купол невероятных размеров плотно накрыл землю и оттого так душно и тихо. В этой тишине обнаженные тела грузчиков-туземцев, спавших на железной палубе без подстилок, казались застывшими. Среди них были женщины, дети, старики. Шагая через их тела, мы направились к негру.
– Ты разговаривал с ним? – спросил я грека.
– Нет… Я не решился. Он какой-то ненормальный.
Негр и мне показался странным. Это был высокий, стройный парень, лет двадцати семи, в старом, выцветшем рабочем комбинезоне. Небольшой узелок, завернутый в тряпку, торчал у него подмышкой. Изможденное лицо его выражало усталость. С первого взгляда можно было определить, что этот негр «разбит». И разбит основательно. Все это было нам знакомо и казалось обычным. Кто из нас не бывал разбит?! Странным казалось нам только поведение негра. Он то кружился по палубе взад и вперед, то приплясывал, отбивая чечетку и что-то бормоча… И как-то странно, лихорадочно блестели его глаза. Что это? Радость безработного, после долгих мытарств нашедшего себе работу? Но что-то еще скрывалось в глубине его черных зрачков: не то это были следы неостывшей тоски, не то казалось, что человек этот вырвался из психиатрического отделения или из тюремной больницы. Не без робости подходили мы к нему: воинственный пыл наш угас.
– Г алло! – весело встретил нас негр.
– Галло, – смущенно ответили мы. – Что так рано? – спросил я.
– Не терпится. Не терпится, – засмеялся негр, сверкая зубами и белками глаз.
– Ты давно в этом порту?
– Вот уж семь месяцев.
– Случаем не болел?
– Болел. – Мы отодвинулись. – Во время качки товарищ угодил мне молотком в ногу, в ступню. Начальство дало мне расчет и высадило на берег, в больницу. Лечиться пришлось у частного врача. А он, собачий сын, вымотал у меня много денег.
– Почему не остался в больнице?
– В больнице для местных туземцев?! Врагу своему пожелал бы я туда попасть. Не больница, а морильня. Я сбежал на пятый день. Сбежал на одной ноте… Но хорошо то, что хорошо кончается. Я снова «а работе, – заулыбался он. – А я уже отчаялся. Все пролечил, проел, распродал. Ведь у меня в Кардифе жена и двое ребят. А работать с ними, – он указал на спящих туземцев, – не только семье не поможешь, но и самому – не дай бог! Спасибо вашему старшему, пожалел меня, благослови его бог.
– Вряд ли он благословит его, – значительно произнес я…
– Почему? – удивленно спросил негр.
– Потому что из-за тебя уволили старика, – угрюмо брякнул грек.
– Из-за меня?!
– Будто за старость… А он крепче тебя.
– Увольняют? Здесь?!
– И он славный малый, этот старик, – заметил я.
– Такого в мире не сыскать, – подтвердил грек. Я хотел еще кое-что добавить, но, признаться, оробел: так резко, почти мгновенно на глазах изменился негр.
Сутулый, дрожащий, он стал, казалось, на голову ниже и лет на двадцать старше… А глаза… Тусклые, мертвые глаза.
– Что за чертовщина! – суеверно прошептал грек.
– Что с тобой? – робко тронул я за плечо негра. Он шевельнулся.
– Я ничего об этом не знал… – забормотал он упавшим голосом. – Я так тосковал по семье… думал, с ума сойду. Даже бредить начал… И так рад был, когда нашел работу, так счастлив…
Тут только поняли мы причину неестественного, как нам казалось, поведения негра…