— Бухгалтерский учет, — сказал он, — это неотъемлемая часть бизнес-практики. А работы Макса Вебера или Джозефа Шумпетера… Они из другой оперы…
Совсем другой. Из совершенно иного мира.
ДВАДЦАТЬ
Пол и раса
— Мне одиноко, — пожаловалась Дженнифер Тейлор. Сегодня был ее день рождения. Я пригласил ее сходить в традиционное место сборищ студентов, закусочную с гамбургерами и пивом, именуемую «Оазис», или «О» на туземном диалекте нашей бизнес-школы. Мы сидели в кабинке за кувшином пива и с пиццей, а музыкальный автомат в углу наигрывал что-то из шестидесятых. За стойкой группа эмбиэшников смотрела бейсбол по телевизору. Дженнифер исполнилось двадцать семь. Впервые за все время я видел ее в таком унынии.
Она рассказала, что уже почти полтора года, как рассталась со своим бойфрендом из ее родного города в Миннесоте. "Дон предлагал, чтобы мы поженились, купили себе симпатичный домик где-нибудь под Миннеаполисом и завели настоящую семью". Но Дженнифер хотела еще остаться на год-два в Северной Калифорнии, где она перед этим работала на Хьюллет-Паккарде. Они расстались в первый же уик-энд, когда стало известно, что ее приняли в Стенфорд. Дженнифер надеялась, что найдет себе кого-то в бизнес-школе.
— Но знаешь, как получилось? Парни здесь смотрят совсем в другую сторону.
Оказывается, эмбиэшники предпочитали себе молоденьких студенток, без пяти минут выпускниц университета. Даже если они и проводили время с своими однокурсницами, то только именно за этим: просто провести время. "Влюблены в свою карьеру, только и всего".
— Но, Дженнифер, — сказал я, пытаясь поднять ей настроение, — в мире полно мужчин помимо эмбиэшников…
Она покачала головой.
— Я даже не думала над этим, пока не попала сюда. А вот сейчас думаю очень и очень много. И все наши дамы тоже. Такое впечатление, как будто есть правило: женщине разрешается выйти замуж за мужчину, у которого больше образования, чем у нее. Но никто из мужчин не хочет жениться на тех, кто знает больше них. Особенно на тех, кто будет зарабатывать больше.
Даже воинствующие феминистки — и те стремились найти себе в мужья тех, кто был богаче их самих. "Вот посмотри на Глорию Стайнем. Крупнейшая феминистка в мире. Я не далее как вчера читала в «Пипл», что она крутится возле миллионеров, магнатов недвижимости. Или Джейн Фонда. Бросила своего ненормального Тома Хайдена[27] и связалась с Тедом Тернером".
— На эту тему можно даже маркетинговый анализ провести, а-ля Рид Доусон, — сказала Дженнифер. Она отпила пива и попробовала сымитировать манеру Доусона. — Я полагаю, мы можем утверждать, класс, что всякий раз, когда женщина добавляет очередные сто тысяч долларов к общей сумме своего заработка, она уменьшает число заинтересованных вступить с ней в брак мужчин в х раз. Число мужчин, заинтересованных жениться на Дженнифер Тейлор, класс, обратно пропорционально тому факту, что у нее будет МБА.
Дженнифер еще отпила пива.
— Иногда мне кажется, что после выпуска только гарвардские эмбиэшники не будут шарахаться от моей стенфордской степени…
Нельзя сказать, что одни лишь женщины образовывали четко выраженную подгруппу или меньшинство в нашем сообществе. Имелись, как я уже упоминал, иностранцы. Французы, англичане, японцы и так далее. И было еще тринадцать студентов-негров.
Что бы я ни сказал про своих темнокожих однокурсников, все это рискует прозвучать политически некорректно. (Кое-кто прямо сейчас может заявить, что я допустил ошибку, именуя этих студентов «неграми», вместо того, чтобы сказать «афро-американцы». Один из них, однако же, был из Ганы и, стало быть, он просто африканец). Впрочем, политика — а точнее, как вы увидите, ее отсутствие — и является целью моего рассказа.
Студенты-негры производили столь же сильное впечатление, как и любой другой человек в нашем классе. Им довелось учиться в престижнейших вузах, включая Принстон, Гарвард, Йель, Беркли и Стенфорд. У двоих имелись медицинские степени. Еще один работал вице-президентом банка. Одна из женщин проектировала компьютеры для Хьюллет-Паккарда. Темнокожие студенты преуспели бы где угодно. Они не нуждались в чьей-либо помощи.
Но вот в период собеседований в зимнюю сессию, когда студенты сравнили между собой число предложений и отказных писем, стало ясно, что наши однокурсники-негры котируются выше, чем кто бы то ни было другой. Судя по числу полученных ими предложений, возникало такое впечатление, что работодатели просто отчаянно за них боролись.
— Том Соуэлл уже объяснил весь этот феномен, — одним зимним вечером сказал профессор Хили, когда мы сидели с ним в китайском ресторане. Соуэлл, экономист при Институте Гувера, сам был негром. Он считал, что хотя политическое движение, известное как "позитивная акция", действительно давало темнокожим рабочим определенные преимущества, эти самые преимущества распространялись отнюдь не на всех. По его словам, работодатели знали, что если им когда-либо придется уволить негра, имелось много шансов, что их привлекут к судебной ответственности, обвинив в расизме. Это вело к тому, что особо стали цениться, так сказать, «надежные» негры: с хорошим образованием, положительными отзывами с прошлых рабочих мест, словом, такие негры, которых вряд ли вообще когда-либо придется увольнять. Три женщины и десять мужчин с темной кожей из нашей стенфордской бизнес-школы были как раз такими «надежными» неграми.
Я всегда считал, что у них есть причина негодовать. Они были вынуждены соперничать со снисходительно опекающей их системой, дающей им какие-то особые привилегии, которых они и не просили и в которых не нуждались. И все же им приходилось реагировать на такую расовую политику, пусть даже пытаясь ее игнорировать. Никто не пробовал разжигать страсти, дескать, негритянское сообщество в Стенфорде изолировано и притесняемо. (Да, имелась Ассоциация темнокожих бизнес-студентов, но она носила почти полностью социальный, а не политический характер). Студенты-негры просто-напросто были тринадцатью слушателями бизнес-школы из числа 333 прочих талантливых молодых людей. Как и все мы, они верили в то, что после выпуска найдут себе интересную работу, сделают хорошие деньги и в конечном счете достигнут влиятельного и престижного положения в обществе. "Я здесь для того, что научиться как можно большему, — так сказал мне один из них, — получить удовольствие от жизни как можно больше, и найти как можно более хорошую работу". Другими словами, точно такое же отношение к бизнес-школе, как и у любого другого человека. Когда мы в начале весеннего семестра выбирали себе старосту курса, победителем стал студент-негр, но цвет его кожи на это никак не влиял. Мы искренне считали, что именно он сумеет лучше всех заниматься финансовыми вопросами и добьется того, что студенческое «правительство» сможет устраивать для нас хорошие вечеринки.
Соуэлл и другие экономисты утверждали, что там, где есть возможности для экономического развития, расовые различия теряют свой смысл. Я не экономист. Но я знаю, что Стенфорде раса почти ничего не значила.
Значил пол.
— Это не школа, а какое-то осиное гнездо, рассадник дискриминации женщин, — заявила мне Луиза Пеллегрино, когда мы одним субботним вечером собрались на барбекю в доме, который она снимала на пару с Сэмом Барреттом. И хотя Луиза слыла на нашем курсе одной из самых яростных феминисток, а я в свое время работал на Рейгана, меня она воспринимала скорее не как врага, а просто как умственно отсталого дитятю. Словом, пока я грыз свою баранью косточку, она, по ходу дела ковыряя вилкой в соевом твороге, изложила мне манифест стенфордских феминисток.
Такие непреходящие женские ценности, как сотрудничество и отзывчивость к нуждам других, считала Луиза, по самой своей сути стоят в моральной иерархии выше ценностей, проповедуемых мужской волчьей стаей, а именно, "естественный отбор, где выживает сильнейший и пусть сдохнут все остальные". По ее мнению, обязанность бизнес-школы в том-то и состоит, чтобы пропагандировать вышеозначенные женские ценности. "Бизнес-образование должно быть цивилизованной силой, — заявляла она, — а не возвратом к психологии пещерного человека с дубиной". И тем не менее, именно искусству охаживать колотушкой всех по голове нас якобы и учили.
— Возьмем семинарские обсуждения, — говорила она. — Ведь они словно игрища самцов. Даст один студент неверный ответ, как тут же десяток других тянут руку, чтобы показать, что вот у них-то есть правильное решение. Конкуренция — и ничего кроме.
Здесь я возмутился:
— Но, Луиза, ведь сами рынки основаны на конкуренции!
— Питер, — ответила она, — ты такой неандерталец… Я хочу, чтобы бизнес-школа все это изменила. Хватит уже мужчинам корежить мир агрессией. Пора бы и немного ласки и спокойствия. Если угодно, в биологических терминах это значит: поменьше тестостерона и побольше эстрогена. У этой школы есть обязанность дать начало такому новому миру…
По моей оценке, пожалуй, треть женщин в нашей школе придерживались тех же взглядов, что и Луиза. Феминистки изнывали и тосковали. Поскольку им казалось, что бизнес-школа должна быть радикально иной, характер этого учебного заведения беспрестанно причинял им боль. Но больше всего, как мне кажется, их раздражало то, что мало кто из однокурсников воспринимал их всерьез. Тяжело, когда ты открыто объявляешь себя бунтарем, а тебя никто просто не замечает.
Остальные женщины в Стенфорде страдали на свой собственный манер.
[27] 27 Том Хайден (1939-) — политический активист, в прошлом ультралевый радикал. Считал, что только революция ведет к политической и экономической свободе притесняемых меньшинств. Подстрекал к мятежам и вооруженному сопротивлению властям. Был арестован в составе "Чикагской семерки". В 80-х годах его взгляды стали более чем умеренными. — Прим. переводчика.