— Эти твои эмбиэшники… Нет, ты видел Адамса на лекции про выхлопы? Наивный, как я не знаю… Они что, хотят узнать про политику или только давайте, мол, устроим тут семинары и будем благодушничать? Ах, пусть нас научат, как писать сенаторам, вот уж тогда мир улучшится…
Он отхлебнул кофе, потом опять пыхнул трубкой.
— Ну ладно. В этой этике возьмем философов и… сколько их там?… за восемь лекций я пройдусь про трем способам, как давать оценку. Это все. В конце концов, вы все уйдете на Уолл-Стрит. Это все равно что заниматься интеллектуальным развитием молодых волков.
Подход Хили к этике на все сто процентов оказался таким же скупым, как он и обещал. Он рассмотрел утилитаризм Джереми Бентама, моральный императив Иммануила Канта и современную этическую систему, разработанную гарвардским философом Джоном Роулсом.
Поскольку то, что Хили пытался втиснуть в рамку жалких восьми занятий, на самом деле составляло весьма обширную сферу западной мысли, не вызывает удивления, что не все концы сходились. Как выразился Конор, на лекциях по этике мы напоминали водяных блох, скачущих по глубокому озеру, "не прорывая пленку интеллектуального поверхностного натяжения". Меня лично удивило, что для многих из моих однокурсников этот материал оказался неожиданно новым. Это было заметно по лицам. Можно было прочесть на них недоуменное удивление, когда Хили поднял над головой объемистый том "Теории справедливости" Роулса.
— Не волнуйтесь, — усмехнулся Хили. — Я вас не заставлю все это штудировать, хотя смертельной опасности нет, даже если бы я это и сделал. Просто хочу обратить ваше внимание, что для кого-то эта самая этика и справедливость оказались настолько важны, что он написал про них 600 страниц. И здесь мы не говорим про древних философов. Джон Роулс до сих пор читает лекции.
Джон Лайонс взглянул на книгу и покачал головой. "Ну и ну, — сказал он. — Кое-кто живет совсем в другом мире".
Именно это я и хотел до вас донести. Действительно, Стенфорд давал своим студентам кое-что из философии, политологии и истории. Но дисциплины эти были знанием ради самого знания, а не для того, чтобы понять, что и как производить. Это был совершенно иной мир.
Впрочем, "История американского бизнеса" оказалась именно тем предметом, который особенно ярко высветил характер интеллектуальной мысли в нашей бизнес-школе. Курс читал Давид Фонт. Средних лет, в очках, он был по совместительству членом Института Гувера, "мозгового центра", располагавшегося от нас через улицу. На живых, умело преподнесенных лекциях Фонт продемонстрировал всю волну американского экономического развития, начиная с образования первых, крошечных пуританских предприятий семнадцатого века, пройдя затем по становлению железнодорожной сети после Гражданской войны и закончив появлением глобальных корпораций в период "холодной войны". Две лекции особенно запомнились.
На первой из них Фонт рассмотрел концепцию так называемой пуританской — или протестантской — этики, впервые выдвинутую немецким социологом Максом Вебером. Вебер утверждал, что вера протестантов в Провидение заставляла их особенно усердно трудиться и быть бережливыми, чтобы обогатиться имущественно и тем самым продемонстрировать их принадлежность к богоизбранным и спасенным. Таким образом, говорил Вебер, протестантство сыграло центральную роль в появлении капитализма. Этот тезис получил очень широкое распространение после публикации в 1904-м году его книги, "Протестантская этика и дух капитализма". Но, по словам Фонта, здесь крылась одна проблема.
— Свидетельства истории, — заявил он, — не позволяют подтвердить это утверждение.
Где впервые появился капитализм? В средневековых городах-государствах католической Италии. А например, в Швейцарии, стране как с католическими, так и протестантскими кантонами, вообще не наблюдалось систематической корреляции между уровнем благосостоянии кантона и проповедовавшейся в нем религии.
Вебер, говорил Фонт, ошибался в характере присущей протестантству трудовой этики. "Высоко ценят труд все религии, будь это католицизм, буддизм или ислам. Важный аспект протестантства как такового состоял в том, что это доктрина инакомыслящего меньшинства".
Европейские протестанты семнадцатого и восемнадцатого веков часто подвергались преследованиям. Их пытались исключить из политической жизни, лишали права заниматься той или иной профессией, гнали из университетов. К торговле они обратились вынужденно и, благодаря столь узко сконцентрированной энергии, стали процветать.
История евреев во многом напоминает жизнь протестантов. Лишенные права владеть землей, преследуемые угрозой погромов в Восточной Европе, евреи научились аккумулировать богатство в компактной форме, в частности, в драгоценностях и золоте. В свою очередь, это дало им возможность выступить в роли ростовщиков и заимодавцев. Во многих случаях именно евреи становились наиболее видными банкирами в своем поселке или городе, а в случае семьи Ротшильдов — во всей Европе.
— Эта традиция прочно сохранялась среди евреев даже во времена моей молодости, — продолжал Фонт. Его бабушка с дедушкой, сами восточно-европейские евреи, настаивали, чтобы Фонт выучился на врача или профессора, причем то же самое говорили его друзьям и их родители. — Лишь многими годами позже я понял, что такая позиция пришла к нам прямо со старой родины. Если держать богатство в голове, его никто у вас не отберет.
Ту же самую картину можно во многом наблюдать и среди китайской диаспоры. Во Вьетнаме, Сингапуре, Малайзии и Соединенных Штатах китайцы в значительной степени подвергаются политической и профессиональной дискриминации. Поэтому они свою энергию направляют в бизнес и торговлю. "Сегодня китайцы — мощная экономическая сила от Сайгона до Сан-Франциско".
В американской культуре Вебер занимает почти такое же место, как и Фрейд (на "круглых столах" по телевидению так же часто можно услышать слова "протестантская этика", как и "низкое самоуважение " или "невроз"). Но Фонт не оставил на Вебере живого места. Он продемонстрировал нам настоящий интеллектуальный штурм.
На другой лекции Фонт обратился к экономисту Джозефу Шумпетеру, чья книга "Теория экономического развития" в 1911-м году поставила его в ряды крупнейших теоретиков капитализма. Фонт сам основывал свои экономические взгляды на концепциях Шумпетера и хотел объяснить нам, почему.
— Как вы узнали на своих занятиях в этой бизнес-школе, — говорил он, — большинство экономических моделей статичны.
Типичная модель рассматривает деятельность человека как механический и повторяющийся процесс, всегда приводящий к равновесию между затратами и результатом. Проблема в том, что "это почти ни в чем не напоминает действительность".
Напротив, по мнению Шумпетера, важные явления в любой экономике носят внезапный и разрывный характер. Это нововведения, которые переворачивают установившуюся картину, а не подтверждают ее.
— Здесь, в Силиконовой Долине, — говорил Фонт, — нельзя проехать к бакалейной лавке, чтобы не увидеть по дороге две-три хайтековские фирмы, которых неделей раньше просто не было. Это что, статическое равновесие? Никоим образом. Это процесс динамического изменения в духе Шумпетера.
За внезапными, резкими новшествами стоят внедрившие их предприниматели. Согласно обычным моделям, предприниматели хотят лишь максимизировать свою прибыль.
— Но, по мнению Шумпетера, столь примитивная мотивация едва ли может дать всему объяснение. Вот послушайте хотя бы этот отрывок.
Фонт взял в руки потрепанную книгу, поправил очки и начал читать вслух.
"Существует желание завоевать, импульс к борьбе, стремление доказать свое превосходство над другими и преуспеть не ради получаемых при этом плодов, а ради самого успеха. И наконец, существует радость творчества, свершения, созидания, да и просто-напросто реализации себя, своей энергии и изобретательности".
Фонт отложил книгу и взглянул на нас. "Капитализм, — сказал он, закругляя лекцию, — для меня не означает подсчитывания монет. Капитализм — это романтика и увлекательное приключение".
Фонт был профессором, чье понимание бизнеса стояло выше технических дисциплин и признавало существование человеческой души. Он был преподавателем-проповедником. Как же МБА-студенты на него отреагировали? Аудитория часто пустовала на треть, а то и на половину.
— Да уж, удивляться не приходится, — как-то раз сказал мне Фонт. Из года в год получается так, что большинство записавшихся на его лекции студентов — это второкурсники, которые заинтересованы в том, чтобы прогулять эти факультативные занятия и вместо них расслабиться на солнышке в свой последний стенфордский семестр. Как ни крути, а эмбиэшникам куда как более интересны конкретные технические приемы типа калькуляции издержек, нежели усвоение фундаментальных принципов или идей.