Игеровый "микро"-экзамен состоялся после обеда в субботу. В одной из задач Игер дал нам функцию спроса на пиво и вино в некоей воображаемой стране. Вопросы звучали так: возрастут или упадут расходы потребителей на пиво, если будет принят новый налог; как полученный результат будет характеризовать ценовую эластичность (то есть, в какой степени упадет продажа пива, если поднимутся цены); и что, в свою очередь, это нам скажет о перекрестной эластичности между пивом и вином (другими словами, как вырастет продажа вина, если поднимутся цены на пиво). Во второй задаче Игер спрашивал, что произойдет со сбытом японских автомашин, если Соединенные Штаты примут импортные квоты; если поднимутся процентные ставки, удорожая кредит на покупку автомашин; или если начнется импорт конкурирующих, дешевых машин из Южной Кореи.
Имелось общим числом шесть вопросов, каждый из которых требовал написать краткое эссе, нарисовать графики, отражающие смещение кривых спроса и предложения, и решить некоторые уравнения. Мне пришлось работать бодро, как и предупреждал Игер. Когда экзамен закончился, у меня снова не было ни малейшего понятия, сумел ли я сдать или провалился. Единственным ощущением было чувство высвобождения.
Понедельник, компьютеры. Открыв вопросник, я быстро пробежал его глазами и с облегчением увидел, что в нем только две задачи, да и то в текстовой форме. Когда же я вернулся к началу и перечитал их подробнее, меня охватило совершенно противоположное чувство. Первый вопрос касался «челноков» НАСА:
За один полет шаттл «Дискавери» в состоянии вывести на орбиту до 16 комплектов экспериментального оборудования, до четырех ретрансляционных спутников и максимум один спутник оборонного назначения. «Челленджер-2» за один полет может вывести до восьми экспериментальных комплектов, до шести ретрансляторов и, подобно «Дискавери», только один военный спутник.
НАСА заключила контракты на ряд полетов каждого из этих шаттлов с целью вывода на орбиту определенного числа коммерческих спутников. В то время как стоимость одного полета «Челленджера» была $180 миллионов, каждый полет «Дискавери» требовал $120 миллионов.
Ваша задача: разработать модель линейного программирования, которая определит, сколько на следующий год надо запланировать стартов как «Челленджера», так и «Дискавери», чтобы свести к минимуму затраты НАСА, обеспечив при этом полное выполнение контрактных обязательств.
Пока я трудился над этим и следующим вопросами, я испытал нечто вроде выхода из собственного тела. Особенно хорошо помнится, что мне казалось, будто я вижу с противоположной стороны комнаты самого себя, как я сижу и пишу эссе. Я-наблюдатель был сбит с толку. Он знал, что я-экзаменуемый не имел ни малейшего представления, как отвечать на вопросы и все же сидел и непонятно какими силами заставлял ручку покрывать письменами страницу за страницей голубой тетрадки…
Сейчас, когда компьютерный зачет остался за спиной, у меня имелись вторник и среда, чтобы подготовиться к четверговой "Организационной бихейвиористике". Я позвонил Стивену, ища совета. Он сказал, чтобы я унизился, снизошел до уровня материала. Что мне понадобится сделать, подчеркивал Стивен, так это изобразить из себя фонтан псевдонаучного красноречия.
— Те модели, что ты изучал на ОБ, могут показаться карикатурой и бутафорской подделкой, но помни, что твой профессор сделал их своей карьерой. И не забывай, что он будет ставить тебе оценку. Хэммонду не нужна изящная беллетристика. Ему хочется видеть доказательство, что ты знаешь материал. Он будет ждать от тебя жаргона в немерянных пропорциях.
Сам экзамен состоялся утром в четверг. От нас требовалось проанализировать пример, озаглавленный "Почему уволился сбытовой отдел?" Здесь речь шла о том, как молодой предприниматель стал главой фирмы, получив ее из рук старика-основателя. Не прошло и времени, как он настолько разругался со своими сбытовиками, что те хором уволились по собственному желанию. Почему?
Я писал быстро и принял все меры предосторожности, чтобы профессор Хэммонд не упустил ничего из моих жаргонных словечек. Важные термины я просто подчеркивал.
Как культуроведческая литература, так и теория моделей руководства предполагают, что управленческая методология подлежит апробации временем. Ситуативная проблема на означенном предприятии более не касается задачи мотивировки сотрудников, как это было в начальные, трудные годы становления. Напротив, новый владелец должен прививать тот стиль менеджмента, который бы больше отвечал характеру его взаимозависимости с остальными работниками фирмы…
К тому моменту, когда закончился экзамен, я залил жаргоном страницы двух голубых тетрадей и уже приступил к третьей. Стоило бы мне только задуматься, что я за два месяца переключился с составления речей для Великого Оратора на работу водосточной трубой для псевдонаучной терминологии, я бы, наверное, упал духом. Но у меня просто не было энергии на раздумья.
Пятница, после обеда, последний из моих зачетных экзаменов, «деревья», и горестное унижение. Ибо хоть и удалось продраться через лес коротких вопросов в начале экзамена, я оказался разбит наголову, добравшись до задачи № 4, "Роща золотая".
"Роща золотая" росла в "отдаленном уголке юго-западной Индианы", где семейство Уилли держало ранчо для скаковых лошадей. У них было четыре конюшни, равномерно расположенных по кругу диаметром 100 миль. Задача начиналась с того, что Джеф Уилли только что узнает, что близится опасный торнадо и он со всех ног бросается к своему грузовику, чтобы спасти гордость семейного ранчо, призовую кобылу "Роща золотая". Отметим, что при этом Джеф понятия не имел, в какой же именно конюшне эта драгоценнейшая кобыла находится.
Вот очень небольшая выдержка из описания задачи, занявшего 1000 с лишним слов:
Джеф знает, что торнадо в данный момент идет в сторону конюшни № 3, но направление может измениться. Если точнее, имеется вероятность 0,5, что торнадо достигнет конюшни № 3 к 13 часам, вероятность 0,3, что в 13 часов это окажется конюшня № 2 и вероятность 0,2, что это будет конюшня № 4, опять-таки в 13 часов.
Далее, если торнадо действительно набросится на конюшню № 3 к часу дня, имеется вероятность 0,5, что торнадо там остановится, вероятность 0,3, что торнадо оттуда двинется к конюшне № 2 и вероятность 0,2, что торнадо пойдет на конюшню № 4. Если торнадо действительно продолжит движение, он достигнет новой конюшни к 2 часам дня. Если торнадо в час дня находится на конюшне № 2, то имеется вероятность 0,5, что он там остановится и вероятность 0,5, что оттуда двинется на конюшню № 3, достигнув ее к 2 часам дня.
И наконец, если в час дня торнадо находится на конюшне № 4, имеется вероятность 0,9, что он там остановится и вероятность 0,1, что оттуда торнадо пойдет на конюшню № 1, достигнув ее опять-таки к 2 часам дня. В любом случае, начиная с 2 часа дня торнадо останется на достигнутом месте и вскоре совсем исчезнет. В общем и целом, торнадо нанесет по конюшням ровно два удара, один в час дня, второй в 2 часа.
Описание завершалось поручением построить диаграмму принятия решений Джефа Уилли, "рассчитать все вероятности и заполнить матрицу выигрышей" и затем "определить оптимальную стратегию действий Джефа".
Более часа я просто сидел в оцепенении, не в состоянии ни мыслить, ни писать. До конца экзамена оставалось не более двадцати минут, когда я превозмог самого себя и начал работать. Взял одинокий листок бумаги, который был вложен специально для ответа на данный вопрос, заполнил его частью моего дерева, потом вырвал еще один лист из тетради, чтобы продолжить наносить узлы решений, узлы событий и ветви. Вскоре я заполнил третий и четвертый листы, а на пятом написал инструкцию для профессора Кемаля, в каком порядке нужно стыковать первые четыре листа, как если бы они были деталями для головоломки. Когда экзамен завершился, из моего дерева решений — все еще не законченного — торчало свыше шестидесяти веток. Так как я даже еще не начинал рассчитывать оптимальную стратегию, то написал наудачу: "Уилли следует отправиться в конюшню № 1, а оттуда в конюшню № 3. Если он найдет кобылу, ему следует ее пристрелить. Если не найдет, пусть стреляется сам".
Когда экзаменационные ответы были возвращены с проставленными отметками, я узнал, что Дженнифер сдала удачно, Филипп сдал удачно, Джо сдал весьма удачно и что даже Конор успешно получил все свои зачеты.
Сам я заработал средненькие, но приемлемые отметки по бухучету, компьютерам и микро, получив «Р» по каждой дисциплине. Что же касается ОБ, где Стивен убедил меня разгрузить на бумагу вагон жаргонных словес, мне удалось добиться отличной оценки, «H». Но по «деревьям» я заработал 39 очков из 100 возможных. Из 333 сдававших тот предмет студентов я шел восьмым по счету… снизу… с моей "U".
Я завалил экзамен.
ШЕСТЬ
Стокгольмский синдром
Что вообще деканат о себе воображает? Выписывая мне счет на пятнадцать тысяч в год за обучение, они пытаются выдать за профессора двадцатилетнего юнца, едва ли не тинэйджера-вундеркинда, который составляет экзаменационные вопросы типа "Золотой рощи"…
После зачетной сессии все узнали свое место. Реакция студентов была неоднозначной.
Как видно из вышеприведенной выдержки из моего дневника, я был разозлен. Поначалу я направил свой гнев в адрес бизнес-школы, особенно профессора Кемаля. "Золотая роща" была самым абсурдным вопросом, когда-либо встречавшимся мне на экзамене за всю мою жизнь, причем, сравнивая свои ответы с однокурсниками, мы убедились, что практически никто не сумел правильно решить эту задачу. Однако на самом первом после экзамена занятии Кемаль заверил нас, что он расставлял оценки за "Золотую рощу" снисходительно, вплоть до того, что от доброты сердечной добавлял каждому студенту по 5 очков. А потом, когда он провел нас по всем ответам, я обнаружил, что поперхнулся не просто одной задачей, "Золотой рощей", но более того: я ответил плохо — прямо скажем, безобразно — на все задания.
Сейчас я был разозлен на самого себя. Как мог я до такой степени напортачить? К концу занятия я знал, что мне придется вернуться назад и добиться по крайней мере рудиментарного понимания всего того материала, что мы охватили за первую половину семестра, в то время как Кемаль будет продолжать со второй половиной, переходя с одной новой темы на другую. Мне придется заниматься еще больше, а спать еще меньше. Но я считал, что именно этого и заслужил.
Здесь вот что следует отметить. К третьей или четвертой неделе семестра бизнес-школа сумела заразить меня своеобразной формой Стокгольмского синдрома, названного так в честь инцидента, где одна женщина, взятая в заложники при попытке ограбления банка, влюбилась в одного из своих тюремщиков. Я отнюдь не был влюблен в бизнес-школу. Но я перестал винить Стенфорд за все, что со мной происходило. И даже хотя мне едва удавалось найти время после всех моих занятий, чтобы спать пять-шесть часов в сутки, я обвинял самого себя, если не успевал закончить домашние задания или прочесть заданные тексты. Сейчас, завалив «деревянный» зачет, я решил, что в этом кроется моя личная вина и после сессии уже было трудно сказать, кто именно наказывает меня больше: бизнес-школа или я сам.