Мы с Дзэном провели некоторое время вместе, перед самым началом семестра, когда у нас оказалась пара свободных дней, между подготовительными занятиями и официальным курсом. Как-то вечером мы сходили в японский ресторан в центре Пало-Альто. "Я тебе покажу, как едят настоящие японцы", — сказал Дзэн, предвкушая это событие. Он заказал суси и суп мисо.[12] Затем попросил официанта принести нам тарелку с грудой овощных тэмпура: большие куски капусты и брокколи, жареные в кипящем масле, что на вкус делало их похожими на "Кентакки Фрайд Чикин". Дзэн настоял на том, что платить будет он ("Японская еда, японский человек должен платить!") и завершил вечер, одну за другой заказывая бутылочки с горячим сакэ. Мы пропустили далеко не один тост за предстоящий год. Вскоре и я сам начал звучать, как Дзэн. "Американский человек и японский человек, друзья! — слышал я от самого себя. — Бонсай! Бонсай!" (Я был уверен, что "бонсай!" означает "да здравствует!" Дзэн дождался следующего утра и очень-очень вежливо поведал, что прошлым вечером я именовал его карликовым деревом). У меня были очень большие надежды на дружбу с Дзэном.
Но мы потеряли связь, причем незамедлительно.
Недели две после начала занятий я звонил ему по вечерам каждые два-три дня и всякий раз попадал на его американского соседа по комнате. "Дзэна нет. Он в читалке и оттуда вообще не вылазит". Когда мне все же удалось отловить Дзэна как-то в обед, он выглядел бледно, даже по стандартам усталых, переработавших студентов.
— Дзэн, — сказал я, — тебе надо на пару часов развеяться. Может, в эти выходные опять сходим в японский ресторан?
— Будет очень трудно, — ответил Дзэн. Он печально затряс головой. — Пожалуйста, пойми, мне очень тяжело по-английски. Подумай, как много наши учителя задают. Потом, пожалуйста, подумай, что для меня все надо, может быть, в три раза, может быть, в четыре раза долго читать.
Конечно. Языковый барьер был столь высок, что Дзэну приходилось отдавать последние крупицы сил на его преодоление, в противном случае остается только свалиться с этого забора и претерпеть унижение. Дзэну, пожалуй, не грозило совершить сэппуку[13] в общежитии Мицуи, если его исключат из Стенфорда за неуспеваемость, но измотанное выражение лица ясно давало понять, что начальство этому не обрадуется и я хорошо мог видеть, как мои попытки поддерживать дружеские отношения с Дзэном становятся лишь еще одной причиной истощения его энергии. Я сдался.
Хотя возникало впечатление, что и Джо, и Филипп, и большинство других «физиков» работали столь же упорно, как и я, приходится отметить, что нашлись и такие «лирики», которым осенний семестр показался чуть ли не примитивным. Гуннару Хааконсену, к примеру.
Рост шесть футов один дюйм, поджарый, мускулистый, симпатичный. Голубоглазый блондин, Гуннар походил на прямого потомка Лейфа Эриксона.[14] Ныне двадцати пяти лет от роду, он окончил Амхерст по специальности экономика, после чего проработал три года в Нью-Йорке в качестве финансового аналитика для Беар Стернс. Гуннар был среди тех студентов, к которым я присоединился на ужине после «Ориентации», и когда, сидя за пивом с тостами, он спросил у меня причину учебы в бизнес-школе, я, помнится, наполовину всерьез, наполовину в шутку, ответил: "Потому что здесь на год короче, чем в аспирантуре для адвокатов". Гуннар даже не улыбнулся. Когда же я задал этот вопрос ему, он поставил пивную кружку, наклонился ко мне через весь стол и уставился прямо в глаза немигающим, стальным взглядом. "Чтобы сделать квантовый прыжок в финансовых кругах". На мгновение мне стало ясно, что могли чувствовать туземцы, когда в их деревне появлялись викинги.
Гуннар ходил на те же занятия по лесоводству и компьютерам, что и я. В обоих классах он сидел на "верхней палубе" и выглядел скучающе. Когда я как-то подсел к нему за обедом, он пожаловался на темп. Я был уже готов поддакнуть, как вдруг мне стало ясно, что Гуннар считал темп слишком медленным. Ему начинало приедаться вечернее времяпрепровождение в магазинах Сан-Франциско и лежание на пляже по выходным. Он пришел в бизнес-школу учиться. "Когда они соберутся дать мне что-то новое, чего я еще не знаю?" Даже та поза, которую он занимал, развалившись на своем стуле в классной комнате, давала понять, что Гуннар находит осенний семестр элементарным и неадекватным, и что не надо большого воображения, чтобы понять, во что он ставит меня и прочих лириков. Про себя я начинал звать его "Мистер Корифей".
"Мистером Совершенство" был Джон Лайонс. Шесть футов два дюйма ростом, симпатичный, бывшая футбольная звезда университета Дьюк. Джон вырос в Дарьене, штат Коннектикут, одном из наиболее богатых пригородов Нью-Йорка. Окончив Дьюк, он получил место в небольшой, но динамичной брокерской компании, Леопард Сикьюритиз. Он проявил себя настолько ярко, что сейчас фирма оплачивала его учебу в Стэнфорде, в то время как сам он продолжал на нее работать в свободное от лекций время, связываясь со своим манхэттенским офисом по факсу, установленному в его комнате. Джон водил шикарнейший, черный как вороное крыло, БМВ, и ходил — нет, скорее даже, вышагивал — вразвалочку, как этого и можно ожидать от абсолютно уверенного в себе, беззаботно-веселого и жизнерадостного светила первой величины. Но вместо того, чтобы вести себя заносчивым снобом, он в действительности оказался на редкость компанейским парнем.
На бухучете и компьютерах, тех двух классах, что были у нас с ним общими, Джон демонстрировал скромность, всегда сидя в середине, сторонясь как учительских любимчиков в первом ряду, так и скучающей "верхней палубы". Уолт и Джин вскоре поняли, что когда студентов ставит в тупик какой-нибудь вопрос на семинарском обсуждении, то таких лириков, как я, можно чуточку помариновать, вынуждая их одного за другим давать неправильные ответы, а потом изящно закруглить дискуссию, обратившись к Джону, у которого всегда имелось верное решение. Джон был одним из той пары первокурсников, которые обладали в достаточной мере свободным временем, чтобы помочь барахтающимся в материале лирикам нащупать спасительное дно. Именно на одном из таких занятий с Джоном я впервые стал понимать основы бухучета и изъявления благодарности с моей стороны лились таким потоком, словно он за шкирку вытащил меня из горящей лодки — что, впрочем, он по большому счету и сделал. "Да нет проблем, — по-простецки ответил он. — В любой момент". Всю осень напролет я ждал, когда же Джон хоть раз ошибется или просто появится в классе усталым. Этого так и не случилось.
Отнюдь не многим студентам в те первые недели бизнес-школа могла показаться легкой, освежающей прогулкой, но Мистер Корифей и Мистер Совершенство доказали, что такое возможно. Я изо всех сил старался не точить зуб на Гуннара с Джоном. В конце концов, повторял я себе, они просто молодые люди, чья подготовка и способности несколько отличаются от моих. Стараться-то я старался, но — увы! Зависть стала одной из пыток осеннего семестра.
Когда студенты не были привязаны к аудитории и не сидели, так сказать, по камерам-одиночкам, они проводили время в подгруппах. В ряде классов такие группы формировались стихийно. На лесоводстве, бухучете и ОБ, к примеру, я часто до поздней ночи оказывался среди товарищей, решая ту или иную задачу, просто оттого, что, как мы обнаружили, работа вместе была единственной надеждой разобраться с материалом. В других классах преподаватели сами разбивали нас на официальные подгруппы. На «микро» Игер поделил нас на четверки. На компьютерах Джин разрешал кооперироваться максимум втроем. И там и там члены подгрупп должны были работать сообща над заданием, а потом получать общую для них всех оценку.
Время, которое поглощали такие группы, превосходило все мыслимые и немыслимые ожидания. На «микро» я со своими партнерами встречался по субботам и воскресеньям. Каждая такая встреча длилась минимум часа по четыре. Неважно, насколько упорно мы пытались справиться с заданием побыстрее и поэффективней, мы оставались… всего лишь людьми. Мы запутывали самих себя и друг друга. Расстраивались и теряли силы. Да взгляните хотя бы на такой вот вопрос из "микро":
Пытаясь оказать помощь бедным, правительство внедряет программу субсидирования первых двух фунтов масла, которые покупает семья, но при этом облагает дополнительным налогом оставшуюся часть. Если семья, которое потребляет такое масло, от этого ничего не выигрывает, но ничего и не теряет, может ли общая сумма налога на масло, который платит эта семья, превысить размер получаемой ею субсидии? Ответ обосновать.
Ответ: Сумма налога на масло, который платит семья, не может превышать получаемую субсидию. В контрольных листках для самопроверки, розданных нам потом Игером, содержалось нижеследующее объяснение, которое лично я очень, о-ч-е-н-ь медленно прочитал чуть ли не пять раз.
До госпрограммы у семьи имеется ограничение бюджета, характеризуемое линией АВ. После начала программы субсидия действительно снижает цену за первые два фунта покупаемого масла, но при этом поднимается цена на все, что превышает два фунта. Тем самым, у семьи появляется новое бюджетное ограничение по линии ACD.
Если семья в результате программы ничего не выигрывает и ничего не теряет, кривая безразличия, подобная показанной на рисунке кривой U, должна быть тангенциальной к линиям как старого, так и нового бюджетов. Это возможно лишь в том случае, если семья покупает масла меньше, тем самым смещая точку потребления, например, от E к F.
Поскольку F лежит выше AB, расходы, необходимые на приобретение масла в количестве «F», будут меньше на величину GH по сравнению с началом программы. В целом, таким образом, семья получит чистую субсидию в размере GH.
Отвечая на эту задачу, я со своими партнерами по подгруппе потратил минут двадцать, соображая, что нам потребуется нарисовать какой-то график, а потом еще порядка часа на рисование кривых бюджетного ограничения и функции полезности. Затем Джим, владелец гарвардского диплома по математике, предложил наконец-то ответ. Сьюзан, высокая и приветливая рыжеволосая девушка из Алабамы, которая, как и я, была математически безграмотна, присоединилась ко мне, одобряя найденное решение. Но вот Дуг, в прошлом военная косточка, придерживался другого мнения. Дуг упорно отстаивал свои позиции, вынудив нас потратить время, чтобы решить, будем ли мы действовать на принципах демократического большинства или же, подобно старому польскому парламенту, каждый оставляет за собой право абсолютного вето. В конечном итоге Дуг согласился со всеми остальными. Но к тому моменту мы убили час сорок минут на эту задачу. Она была первой по счету из шести.
Стивен, мой дармутский сосед по комнате, уже окончивший бизнес-школу, удивлялся, отчего это наша подгруппа не сэкономила себе время, договорившись вообще не собираться. "Я свои подгруппы помню как самых злостных пожирателей времени в Стенфорде", — сообщил Стивен. Уже за две первые недели он обнаружил, что попытки решать задачи вместе поглощают минимум в четыре раза больше времени, нежели это требуется на работу в одиночку. "В общем, мы поделили задачи и просто скалывали ответы вместе, когда приходило время их сдавать. Такие подгруппы даже не годятся, чтобы завести себе друзей, — объяснял Стивен, — потому что объединяться приходится не по своей воле".
Может, и так. Но я не искал себе друзей. Я старался выжить. И поскольку, в отличие от Стивена, из меня математик никакой, надежд на успешное решение в одиночку не имелось. Пусть даже тоскливыми и огорчительными были эти встречи, я в них нуждался.
На компьютерах моими партнерами были Алекс, уроженец Оклахомы и опять-таки Дуг-милитарист. В дневнике отражена следующая сценка. Дело было в воскресенье, после того, как я уже провел шесть часов в подгруппе по "микро".
Ночь — снова ночь. В компьютерном классе. Хотя уже чуть ли не 12 часов, комната забита битком, 150 или 180 студентов кучкуются группками вокруг полусотни экранов. Мы с Дугом и Алексом обосновались вокруг одного из компьютеров, работая над «Бенсоном». Экран залит сотнями чисел, переполняющими ряды и колонки электронной таблицы.
— Чего-то в толк не возьму я ножики эти… — гудит Алекс своим тягучим оклахомским говором. — Может, попробуем поднять цену с $17 до $18 за штуку, а потом в рекламу для них заложим, скажем, тысяч триста, а?
— На рекламу вроде как многовато, — отвечает Дуг. — но я не возражаю, давай набьем цифры и поглядим.
Да я и сам, по правде говоря, не возражаю, так как занимаемся мы этим уже часа четыре. Я давно бросил всякие попытки пытаться понять, что происходит на экране. Дуг выучился на инженера в эпоху своей службы в ВМФ. Алекс не далее как четыре месяца назад работал директором по бюджету всего штата Оклахома. В их лице я вижу единственную мою надежду закончить задание. Мне не хотелось бы их отвлекать.
Я упираю локти в колени, обхватываю голову ладонями и пытаюсь урвать хоть немножко сна…
Так как одна половина занятий приходилась на понедельники и пятницы, а вторая половина — на вторники с четвергами, это оставляло нам среды, теоретически свободные дни: время передышки, богатейший, аж двадцатичетырехчасовой период, когда мы могли заниматься своими делами или нагонять хоть домашние задания, хоть сон.
[12] 12 Мисо: суп из ферментированной соевой пасты. — Прим. переводчика.
[13] 13 Сэппуку: харакири. — Прим. переводчика.
[14] 14 Лейф Эриксон (975-1020): сын Эрика Рыжего. Согласно норвежским легендам, возглавил первую европейскую экспедицию в Северную Америку, в районе 1000-го года. — Прим. переводчика.