Куличкова осудили на пятнадцать лет, и он уехал, все еще считая, что ему просто не повезло в жизни, а он ни в чем не виноват.
Можно было, конечно, отдать под суд и четверых друзей. Но их решили не судить. Это был действительно первый случай в их жизни, да и столько они натерпелись страха и стыда, что это наказание сочли совершенно достаточным. Их прорабатывали на собраниях, про них произносились гневные речи, подчиненные смело выступали с резкой критикой по поводу нарушения начальниками советских законов. Словом, они пережили наяву все, что видели в страшных снах, когда только готовились к тайному лову. Как они ни каялись, покаяния их вызывали только усмешку. Вообще смех — это было, пожалуй, самое страшное. Так как всему поселку история была известна во всех подробностях, то, видя их, никто не мог удержаться от улыбки. Все со смехом вспоминали, как они мчались на лодках, обгоняя друг друга, как они ссорились и спорили, какими они оказались маленькими, трусливыми людьми.
Год с небольшим прошел с той поры, как я был на озере, и люди, с которыми я там сдружился, пишут мне, что все четверо постепенно уехали из поселка.
Степан Тимофеевич Мазин стал бухгалтером в сельском универмаге, Садиков где-то работает комендантом, а про Коломийцева и Андронова никто даже ничего и не знает. Уехали куда-то, и все.
Известно точно, что ни один из них до самого отъезда не выезжал на рыбную ловлю. У всех у них появилось какое-то отвращение к лодкам, к удочкам и к самой рыбе. Даже на озеро они старались не смотреть. Почему-то вид его был им неприятен.
А я хоть и не был на озере год с лишним, но все вспоминаю его: и бесконечную, необыкновенно яркую синюю гладь, то освещенную солнцем, то покрытую белыми бурунами, и снежные горы на другом берегу. Многое из того, что я видел там, уже стерлось из памяти, многое я уже не могу воссоздать воображением, и многих людей, с которыми встречался, я позабыл, но с удивительной ясностью представляется мне Андрей Сизов, в темную ночь садящийся в лодку, чтоб одному пойти против четверых, и маленькая Клаша, едущая на высокой лошади, — маленькая Клаша, которую даже не было видно, когда она стояла перед письменным столом председателя райисполкома за креслом с невысокой спинкой.
Ю. Котляр. “ТЕМНОЕ”
Длинные царапины глубоко прорезали рыхлую ткань противолучевого скафандра.
— Быстрей раздевайся и немедленно на осмотр.
— Зачем? Я себя прекрасно чувствую, — возразил Хуан. Данил ничего не ответил и молча вышел из шлюзовой.
Хуан с досадой прикусил губу и принялся торопливо стаскивать громоздкий костюм.
Салон встретил начальника тремя парами настороженных глаз.
— Ну? — выражая общее беспокойство, нетерпеливо бросил Чария.
— Опять… — нехотя ответил Данил.
— Напал! Да? — широко раскрыла глаза Ира.
Данил утвердительно кивнул.
— Проклятая тварь! До каких же пор?.. — вскинулся худой, остролицый Клод.
— Что с Хуаном? — перебила его Ира.
— Это нам скажешь ты. Он пошел к тебе, — хмуро отозвался Данил.
— Он ранен?
— Надеюсь, нет. Но скафандр основательно поврежден. Царапины очень глубоки. Могло задеть кожу.
Ира озабоченно покачала головой и ушла.
— Черт знает что! — Клод яростно хватил кулаком по столу.
— Спокойно, спокойно! — чуть повысил голос начальник. — Пожалей руки.
Клод не унимался:
— Ну, знаешь ли, с меня достаточно! Сыт по горло! Принять меры твой долг…
— Никто не спорит, — флегматично согласился начальник. — Кстати, скажи лучше, как он выглядит?
— Так ведь говорил уже десять раз.
— Ничего, расскажи в одиннадцатый.