— Взгляни на него, царица! У него тоже ободраны кисти рук. На щеках царапины. А туфли-то, туфли! Вот у кого острые носы!
Дидим подскочил к Сотису и неожиданно для него вытянул из ножен, засунутых за пояс, длинный книжал. Начальник стражи попытался перехватить руку Дидима, но Клеопатра приостановила его и с сожалением покачала головой.
В одной сандалии, припадая на босую ногу, Дидим подошел к царице, разглядывая, как близорукий, кинжал, близко поднеся его к самым глазам.
— Посмотри, несравненная! Тут даже у рукояти кровь. Еще недостаточно высохла. — Пальцем он провел по плоскому стальному лезвию от рукояти к острию, размазывая сгусток крови.
Затем он разодрал хитон Филона, обнажив грудь, — стала видна колотая рана: узкое черное отверстие, точно полоска, с ободком засохшей крови на светлой коже.
— Вот чем был убит Филон, — заключил он твердо. Клеопатра и сама видела: ширина лезвия совпадала с шириной раны — и не усомнилась в выводе Дидима, но ничего не сказала ему и не могла сказать, пораженная его находчивостью и верной мыслью.
Дидим протянул кинжал Сотису рукоятью вперед.
— Возьми, демон черной ночи! Он тебе ещё сгодится меня зарезать.
Сотис полча принял кинжал и засунул в ножны, поедая Дидима огненным ненавидящим взглядом.
Клеопатра махнула кистью руки, чтобы тот скорее удалился, ибо опасалась, как бы начальник стражи, впав в ярость, которая порой ослепляла его окончательно, не набросился на Дидима.
— Что ты этим хочешь сказать? — спросила, когда Сотис отошел. — Что моя стража повинна в смерти Филона?
— Ты сама это сказала, не я, — заключил Дидим, а чтобы не смотреть на царицу, отвел взгляд на розовые кусты.
Такой ответ задел Клеопатру, ибо тем самым Дидим утверждал то, чему она не хотела верить. Ей ничего не оставалось, как съязвить:
— А ты, выходит, ни при чем. Тебя тут не было?
— Я не убивал, — спокойно произнес Дидим.
— Им это для какой надобности?
Дидим и на этот вопрос знал, что сказать:
— Они убили его потому, что не нашли, что искали.
— Не говори загадками, — проговорила царица и капризно повела правым плечом.
— Они искали вот что! — И Дидим разжал свой кулак, в котором был перстень. — Уроборос, кусающий себя за хвост. Символ вечности. Я возвращаю его тебе, моя госпожа. — И он, низко наклонившись, протянул руку.
Клеопатра как-то неуверенно, робко приняла перстень, не сводя с Дидима своих беспокойных глаз. Она поняла, что он знает все или, по крайней мере, многое из того, что она желала скрыть.
— Я воспользовался им, чтобы спасти своего племянника. Только и всего. Я не знал и не предполагал даже, что перстень станет причиной его смерти. Что слуги твои так скоры на расправу. Я надеялся его вернуть. — И, вздохнув, развел руки. — Не успел.
В его голосе она уловила искренние нотки сожаления по поводу гибели Филона и спросила, уже мягче:
— Македон — твой племянник?
Он кивнул опущенной головой.
— К сожалению, это так, госпожа моя!
— Почему ты не сказал об этом в нашу первую встречу в парке?
— Я хотел, да не решился, увидев тебя расстроенной. Я узнал, что эти глупые несчастные люди оскорбили тебя. И ты в сильном гневе. Я боялся усугубить твою печаль…
— Оскорбили! — повторила она, и горькая усмешка тронула её губы. Будто ты не знаешь, что мне не привыкать к оскорблениям. Думаешь, я не ведаю, что обо мне судачат на рынке, на улицах, в порту. Увы! То удел всех царей. Кто бы ни правил этими людьми, они никогда не будут довольны. Для них главное — дешевая пища. Если бы ты сообщил мне о своем племяннике вчера, не побоявшись моего гнева, сколько бы можно было избежать неприятностей. А теперь? Что теперь прикажешь делать с тобой? Ты стал причиной убийства молодого… — Она не договорила, ибо губы у неё задрожали, а в глазах засверкали слезы.
Он понял её упрек и виновато промолвил: