Боря подошел к очереди, где Глебка вначале пасся – в обменный пункт. У окошка подвигал руками, обернулся к помощникам, открыто поманил их. Они приблизились.
Боря был опять бледный, как бумага, но говорил приветливо, чуточку шутливо – протягивал каждому по сотке баксов. Парни брали, тушуясь, не зная, что сказать. Он протянул зеленый листок и Глебке. Тот отвел руки назад.
– Ну, хорошо, – не стал спорить Борис, – пошли на автостанцию. Бал окончен. Всем большое спасибо.
В автобусе сидели рядом, не таились. Что-то на самом деле закончилось для него. Что-то важное прояснилось. И неизвестно, радоваться или как? Когда выгрузились, Борис собрал всех в кружок, там, где народу не шибко, сказал, улыбаясь:
– В самом деле, братцы, вы мне помогли. Я опасался кое-чего. Теперь нет.
Оглядел всех внимательно. Как очень взрослый и многое повидавший человек. Улыбнулся:
– У меня к вам просьба. Забудьте об этом. Навсегда.
10
Тут они расстались, и братья отправились домой, а Глебку Боря попросил проводить его не торопясь.
Они подошли к Марининой избушке. Борис распахнул калитку, из щели над окном достал ключ, вошел в дом, не забыв накинуть внутренний крючок. Марина, объяснил, сегодня у подруги на именинах, а ему надо на всякий случай кое-что показать Глебке.
Попросил чуточку подождать в сенцах, ушел в дом, сразу вернулся со стамеской в руке. Встал на колени в углу, вставил ее в щель, поднатужился. Доска, точнее, ее часть, отодвинулась, он ее легко поднял, достал снизу квадратную жестяную коробку от иностранного печенья. Открыл ее – там лежало несколько зеленых бумажек. Он полез в карман и вынул две толстые пачки. Третью протянул Глебке. Тот даже отшатнулся.
Борис чертыхнулся, вытащил из-за банковского пояска десятка два сотенных, сунул Глебке в колени, пояснил ласково:
– Да не тебе это, женщинам нашим, пусть наменяют их на рубли, хоть поедят по-человечески!
Глеб, поколебавшись, послушался. Две полные пачки Борис сунул в жестянку, объяснил:
– Под твой контроль, в случае чего. Ты сюда вхож, я знаю.
Все в Глебке вспыхнуло. Ну да! Это же когда-то должно было выясниться, рано или поздно. Но он трусливо молчал.
Значит, Марина. И вот так они с Борей объясняются. Мельком, мимоходом! Но ведь надо же объяснить, чтобы не было недоразумений. И он попробовал. Сказал было:
– Борик, понимаешь…
Тот говорить не дал, повысил голос, хотя и немного:
– Самое последнее дело, – сказал, – объясняться. Есть вещи поважнее.
И вытащил из-под половицы что-то похожее на длинный рулон. Впрочем, он больше походил на тубус для чертежей – такой Глебка в каком-то кино, кажется, видел.
Боря снял крышку с тубуса и, наклонив его, вытряхнул – с ума сойти! – новенькую винтовку, только не мелкокалиберную – боевую. Снова сунул руку в щель, достал еще одну коробку и запросто, играючи, выхватил из нее оптический прицел.
Щелк, щелк – и в руках у него играла, ходила, приплясывала красивая снайперская винтовочка, ухоженная и даже, похоже, напомаженная чем-то слегка, потому что сияла, сверкала черным вороненым блеском.
Боря глядел на нее как на милую подружку, улыбался, щелкал затвором и был вроде бы совершенно спокоен, но говорил сквозь улыбку совсем другое:
– Продали меня, брат! Одни продали другим! И тут уж ничего не попишешь, иначе… Так что уезжаю на работу. А ты! «Молчи, скрывайся и таи», – как сказал поэт. Главное – молчи!
Он опустил голову. Не глядя на Глебку, проговорил:
– Никто ничего не знает. Будет удача, вернусь. Деньги для вас. Марина ничего не знает. Ее не обходи, она бедна как крыса. А я…
Он больно схватил Глебку за руку:
– А я грешен, браток! Но! Молчи! Никому не рассказывай. – Боря кивнул на винтарь: – Иначе хана!
Он снял прицел, аккуратно положил оружие на пол, вышел в избу, вернулся с длинной синей сумкой для большого, видать, багажа с надписью «Volvo», уложил на дно тубус с разобранной винтовкой, сверху положил зачем-то телогрейку.