На этом допрос Крестинского 3 марта и закончился. Его полный допрос был отложен до следующего вечернего заседания, причем допросы Розенгольца и Раковского были переставлены таким образом, чтобы первый предшествовал Крестинскому, а второй следовал за ним. Розенгольц, как якобы ближайший сотрудник Крестинского, сообщил и о связях Крестинского с Троцким, и о своей заговорщицкой деятельности совместно с Крестинским и группой Тухачевского после процесса Пятакова и ареста Бухарина. Крестинский подтвердил и развил эти пункты, а Раковский окончательно закрепил их в свою очередь. Все это выглядело как чрезвычайный, поспешно выработанный порядок допросов.
Нетрудно также видеть, что обстоятельства предварительного следствия позволили Крестинскому взять показания обратно на суде. Крестинский был арестован в конце мая 1937 года. Из материалов самого процесса мы знаем, что свои показания он сделал через неделю, на первом допросе.[539] Это очень ясно свидетельствует о характере «первого допроса». Нет сомнения, что к Крестинскому применили пресловутый «конвейер» в его наиболее интенсивной форме — когда следователи меняются, а подследственного допрашивают сутки за сутками без перерывов, не давая спать. Как раз к тому времени стал давать показания Бухарин, и, возможно, возникло намерение устроить следующий крупный процесс как можно скорее — почти с таким же кратким перерывом, как между процессами Зиновьева-Каменева и Пятакова-Радека (перерыв там был в пять месяцев).
Если так, то этот план, возможно, провалился, когда Бухарин стал брать некоторые из своих показаний обратно (об этом см. ниже). Весь цикл его допросов нужно было начинать сначала. Между тем с распространением террора на партийные ряды стали возникать выгодные «добавления» к планировавшемуся процессу, и в результате он состоялся лишь через девять месяцев после описываемых событий и через тринадцать с половиной месяцев после предыдущего судебного спектакля.
Как бы то ни было, Крестинский — ведущая фигура среди будущих подсудимых — находился в руках НКВД долгое время после дачи показаний. Он успел за это время отойти. «Конвейер» годился для получения нужных признаний, но, как уже отмечалось раньше, длительный отдых после «конвейера» давал жертве возможность восстановить моральные силы до такой степени, чтобы впоследствии даже отказаться от собственных показаний. Гораздо вернее действовало длительное и постоянное психологическое давление, с долгими перерывами между допросами, с изменением их характера, с выдерживанием на голодном режиме, с холодом или жарой в камерах и так далее. Долгая психологическая обработка доводила человека до такого состояния, что на суде он уже не мог проявлять никакой воли. Такой обработке Крестинский не подвергался — он ведь сразу дал показания, и перед судом не нужно было ломать его сопротивление.
Отказ Крестинского от собственных показаний был не первым подобным случаем. На Шахтинском процессе (1928) подсудимый Скорутто отказался на суде от своих признаний.
На следующий день его на процесс не вывели, объявив больным. Через день он появился в зале суда и признал себя виновным, но затем опять взял это признание обратно. В конце концов, под влиянием тяжелой обстановки процесса, где один из обвиняемых сошел с ума, а другой, по официальной версии, «покончил самоубийством», Скорутто «признался» окончательно.
Аналогичный эпизод произошел во время суда над специалистами фирмы «Метрополитен-Виккерс» в 1933 году. Обвиняемый Макдональд отказался от показаний, данных на предварительном следствии, потом вновь подтвердил их. Эти отказы подсудимых от собственных показаний, данных под следствием, никогда не добавляли достоверности их окончательным «признаниям» (см. Приложение Е).
Таким обрезом теория о том, что Сталин «запланировал» весь эпизод с Крестинским, — весьма слаба. И хотя книга Орлова, откуда взята эта теория, оказалась впоследствии правдивой и надежной, сведения автора о 1938 годе, когда многие из коллег Орлова по НКВД уже исчезли, такой полной надежностью не отличаются (см. также стр. 417). Более правдоподобным выглядит предположение, что в кругах НКВД был специально пущен слух о «показном» поведении Крестинского, чтобы как-то оправдать очевидный провал.
Но если Сталин и не был подготовлен к провалу с Крестинским, то возможно, что на подобный случай имелись чрезвычайные планы, один из которых и был реализован. Как бы то ни было, поступок Крестинского, столь драматичный и столь убедительный по мотивам, мало подействовал на тот благосклонный прием, который оказала процессу западная публика. Сталин опять победил.
БЫВШИЙ ГЛАВА ПРАВИТЕЛЬСТВА
Главный допрос Рыкова шел почти без напряжения. Начался он в сравнительно мягких тонах, и вскоре всплыл вопрос о так называемом участии Ягоды в движении правых — «участии», будто бы длившемся с 1929 года. Тут же прокурор обратился к Ягоде за подтверждением и получил одно из тех половинчатых признаний, которое любой объективный наблюдатель мог счесть отрицанием: «Факт был, но не так, как говорит Рыков».[540]
Далее Рыков стал описывать некое правое подполье, организовавшееся якобы в 1930 году. Потом перешел к платформе Рютина и заявил, что ответственен за нее — вместе с Томским, Бухариным, Василием Шмидтом и Углановым. Рютин будто бы выполнял лишь показную роль автора платформы, а Ягода прикрывал глазных виновников. Дословно Рыков заявил тогда следующее: «Платформа признавала (насколько я помню, а я помню, ибо принимал участие в редактировании) насильственные методы изменения руководства партией и страной — террор, восстания. Она давала такую широкую формулировку, которая представляла собой директиву о применении насильственных мер в тех формах, которые могут найтись в нашем распоряжении». К этому он добавил, что правые располагали крупной организацией: «речь шла не о сотне-другой людей, а речь шла о более значительных кадрах». И потому, объяснил Рыков, «у меня в памяти не сохранилась фамилия Иванова».[541] Явная ирония: ведь Иванов был наркомом и членом ЦК!
Когда дело дошло до кулацких восстаний, вопросы стали адресоваться и к Бухарину. Оба расплывчато признали свои связи с одним из восстаний в Сибири. Место восстания было подсказано Бухарину обвинителем, но он ответил, что не помнит, то ли это место.
Бухарин упомянул о платформе Рютина: «Меня столько раз допрашивали относительно Рютинской платформы…».[542]
Рыков признал, что сформировал террористическую организацию под руководством своей бывшей секретарши Артеменко. Он «дал указание своей бывшей секретарше Артеменко о наблюдении за прохождением правительственных машин»[543] — без каких-либо результатов. Он и Бухарин (опять опрошенный) «сознались» в организации еще одной террористической группы, возглавлявшейся будто бы бывшим эсером Семеновым, для убийства Сталина и Кагановича — но опять без результатов. Что касается деталей, то показания обоих были явно неудовлетворительными. Рыков заявил, что «решение, чтобы в таком-то году убить того или другого члена Политбюро или правительства — такого решения центр не принимал. Он принял такие меры, которые, в случае вынесения такого решения, давали бы возможность…».[544]
В этом месте, вполне понятно, Вышинский перебил Рыкова и обратился к Бухарину с вопросом: «А с Семеновым чья была инициатива?» Бухарин: «Я не помню, может быть моя. Я во всяком случае этого не отрицаю».
Рыков объявил, что правые были участниками плана захвата власти в 1934 году совместно с Енукидзе, Ягодой, Петерсоном и другими, включая, как он сказал, Тухачевского и других генералов. Но «реальная попытка не удалась».[545]
Рыков продолжал свои показания рассказом о связях с фашизмом, с меньшевиками, буржуазными националистами и другими группировками. Но, опять-таки, когда дошло до деталей, Рыков, как выяснилось, только «подозревал», но не знал, кого представлял Гринько; а когда вызвали Гринько, и он дал свои показания, Рыков в ответ на вопрос о правильности пояснений Гринько сказал, что не помнит.
За этим последовал разговор троих — Вышинского, Рыкова и Бухарина — о расчленении СССР и пораженчестве. Бухарин сказал, что не занимал пораженческих позиций, но отвечает «за это дело».[546] Рыков растерялся; он признал позицию полного пораженчества в отношении самого себя и всех правых, но взял обратно свое заявление на предварительном следствии, что главную ответственность за пораженчество нес Бухарин. В этом месте допроса Вышинский открыто выразил свою досаду.
В ходе дальнейшего допроса, после «признания» изменнических действий в Белоруссии, Рыков вновь отверг обвинения во вредительстве в области животноводства. Он сказал, что ничего не знал о связях Иванова с англичанами. Но зато, поддержанный Крестинским и Розенгольцем, он «подтвердил» участие в «блоке» Тухачевского.[547]
Показания Рыкова не отличались последовательностью, в них не было ясной линии, однако он все же сумел отвести ряд существенных обвинений.
На следующий день первым был вызван для допроса первый секретарь ЦК КП Белоруссии Шарангович.[548] После уверток и недомолвок предыдущего вечернего заседания Шарангович, несомненно, произвел отличное впечатление на тех наблюдателей, которые симпатизировали режиму, — он «искренне» и полностью признал все обвинения. Он, дескать, был польским шпионом с 1921 года; он сделался видным участником белорусской «национал-фашистской» организации, в которую входили также Голодед, Червяков и большинство партийных руководителей республики. Рыков и Бухарин были прямо связаны с преступной деятельностью этой организации, в том числе с формированием трех террористических групп (две из трех групп намеревались совершить нападение на Ворошилова во время маневров 1936 года).
Велось якобы широкое вредительство, направленное на то, чтобы расстроить хозяйство и вызвать недовольство. Шарангович также распространял будто бы болезни среди скота:
Шарангович:.Я должен также сказать, что в 1932 году была нами распространена чума среди свиней, в результате чего был большой падеж свиней, причем это делалось таким образом, что прививку чумы свиньям делали вреди-тёльски.[549]
… Дальше по сельскому хозяйству я хочу сказать относительно нашей диверсии в области коневодства. В 1936 году в Белоруссии была нами широко распространена анемия. Это проводилось нами с целью, так как конь в Белоруссии играет огромное оборонное значение. Мы стремились подорвать эту сильную базу в случае, если она понадобится в связи с войной…
Вследствие этой меры пало, насколько я помню сейчас, около тридцати тысяч лошадей.[550]
Знаменательно, что Шарангович принял на себя ответственность за эксцессы первого периода коллективизации. Эти эксцессы, оказывается, совершались в антипартийных целях:
Шарангович: В Белоруссии к этому периоду еще насчитывалось около ста тысяч единоличников. Нами была дана установка, что раз единоличник не идет в колхоз, то он является врагом Советской власти. Это было нами сделано в провокационных целях. К единоличникам, сопротивляющимся коллективизации, мы, исходя из своих провокационных установок, применяли такие налоговые мероприятия, которые создавали среди единоличников недовольство и повстанческие настроения.
По счастью, однако, Москва разобралась в чем дело:
Шарангович:…Потом ЦК ВКП[б] принял соответствующие меры для исправления того, что было нами проделано, и положение изменилось. Настроение у единоличников, у той части, которая была спровоцирована, резко улучшилось.[551]
[539] 49. «Дело Бухарина», стр. 229.
[540] 50. Там же, стр. 148.
[541] 51. Там же, стр. 151-2.
[542] 52. Там же, стр. 156.
[543] 53. Там же, стр. 157; см. также стр. 25.
[544] 54. Та же, стр. 161.
[545] 55. Там же, стр. 164.
[546] 56. См. там же, стр. 172.
[547] 57. См. там же, стр. 180–182.
[548] 58. См. там же, стр. 183 след.
[549] 59. Там же, стр. 188-9.
[550] 60. Там же, стр. 189.
[551] 61. Там же, стр. 189.