– Она обещала не рассказывать. Было бы лучше, если бы ты думал, что твой отец умер и кремирован, чем знал, что он сидит за решеткой, а ты ничего не можешь сделать, кроме как наблюдать за его медленной смертью.
В камере воцарилась продолжительная тишина. Двое мужчин стояли и пристально смотрели друг на друга. Грэхэм заговорил первым, снова указывая в сторону кровати:
– Садись, пожалуйста.
Коннор выполнил его просьбу. Когда он сел, то поразился тому, насколько тонок был матрац – скорее, просто одеяло, натянутое на металлическую сетку. Он с удивлением подумал о том, как его отец засыпает на такой кровати, но затем посмотрел в сторону старика и решил, что даже простое одеяло будет казаться пуховой периной для тела, представляющего собой не более, чем кости, едва обтянутые кожей.
– Зачем ты пришел? – спросил Грэхэм, сам оставаясь стоять возле двери в камеру.
– Чтобы найти тебя. Чтобы выяснить...
– И что же ты выяснил?
Коннор почувствовал, что его глаза наполняются слезами:
– То, что у меня все еще есть отец. То, что у него все еще есть семья, которая его любит.
– Ты даже не знаешь меня.
– Всегда, когда я смотрел на Эмелин, я видел тебя, – с чувством произнес Коннор.
– Ты видел в ней свою мать.
Коннор вытер слезу, катящуюся по щеке:
– Значит, когда я смотрю в зеркало. Эмелин и я настолько непохожи; если она выглядит, как мама, значит, я...
– Сейчас нет. Может, так и было, когда я был молодым человеком. Но теперь... – старик посмотрел на себя вниз. – От меня мало что осталось. Во мне так мало жизни.
– Отец, я хочу знать, как это случилось. Беатрис нам рассказывала, что ты был преуспевающим бизнесменом. Она любила повторять, что во всем Лондоне не было джентльмена, который мог стоять так гордо и величественно, как Грэхэм Магиннис.
– Я больше не такой величественный, не так ли?
– Как это случилось?
– Какая разница. Это... длинная история.
Коннор протестующе взмахнул рукой:
– Для меня есть разница. Если Эдмунд Баллинджер...
– Кто тебе про него рассказал? – резко перебил Грэхэм, шагнув к Коннору, в глазах его заплясали зловещие огоньки.
– Так это правда?
– Рассказывай, что ты об этом слышал, – потребовал старик.
Боясь ошибиться, Коннор медленно произнес:
– Это Эдмунд Баллинджер должен был сесть в тюрьму, а не ты.
Услышав эти слова, Грэхэм опустил плечи и издал тяжелый, протяжный выдох – казалось, сама жизнь выходит из него.
Коннор ждал, что отец что-то скажет, и, не дождавшись, продолжил:
– Скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи мне, что тебя ненапрасно осудили и посадили в тюрьму. Скажи мне, что я говорю неправду.
– Единственная правда – это то, что я провел последние шестнадцать лет, шесть месяцев и семь дней здесь, в Милбанкской тюрьме, как гость правительства Ее Величества. Не имеет значения, как я здесь оказался; есть одна правда для такого честного бизнесмена, как я, и другая – для таких, как Эдмунд и Седрик Баллинджеры.