— Мне в Шелексу надо, — сказал упрямо Глебка. — Я в другое место не пойду.
— Куда тебе надо, я лучше твоего знаю, — уже сердясь, буркнул Яков Иванович и, кашлянув, добавил: — Ершист уж ты больно.
Глебка ничего не ответил и насупился. Старик покосился в его сторону и снова кашлянул. Привыкшие к полутьме глаза отлично, различали всё. Он видел насупленные брови Глебки, упрямую складочку над переносицей, сердито оттопыренные губы. Старик тоже было начал сердиться, но сам не заметил, как настроение его переменилось. Этот ершистый паренёк нравился ему с каждой минутой всё больше и больше. Вот он сидит, заброшенный злой судьбой неведомо куда, в тёмный закуток на краю света, сидит, лишённый крова и родичей, окружённый беспощадными врагами, и вместо того, чтобы плакаться на своё сиротство, сердится да ершится…
Яков Иванович сильней прежнего поскрёб пятернёй раскидистую бороду и вдруг сказал молодо:
— Не серчай, богатырь Невеличка. Верь слову — всё ладом сделаем. Как ночь падёт, уйдём мы с тобой в деревню Чаща. Мне как раз сегодня в ночь туда надо беспременно. Ну, тебя прихвачу. Подфартило тебе. Разом и пойдём. Отсюдова до Чащи четырнадцать вёрст всего и будет. Там я тебя верным людям передам, и уже они доставят тебя дальше до места. Понятно, скучно тут взаперти сидеть. Это так. Но ты, как вовсе тебе невтерпёж станет, вспомни о своём деле и всё перетерпишь. Дело твоё — богатырское.
Яков Иванович выпрямился во весь рост и голову поднял, словно стоял на ярком свету и сам богатырские силы в себе нёс. Глебку вдруг так и потянуло к старику, точно он ему самым близким родичем приходился. В груди его что-то дрогнуло и помягчало. Он сказал тихо вслед уходящему:
— Спасибо, деда.
— Не за что, — отозвался старик.
— За подмогу спасибо, за всё, — сказал Глебка потупясь.
— Не я помогаю — народ, — сказал Яков Иванович и, приоткрыв дверь, осторожно выглянул наружу.
Через минуту его уже не было в баньке. Глебка остался один, прислушиваясь к хрусту слежавшегося снега под ногами старика. Потом и хруст этот стих. В баньке стояла тишина. Ни звука не доносилось и снаружи. Но Глебке не было от этой тишины грустно. Он не чувствовал себя ни одиноким, ни заброшенным. На ум пришли слова старика: «Дело твоё — богатырское…»
Буян, обнюхавший уже все углы баньки, подошёл и ткнулся тёплой мордой в колени. Глебка забрал в кулак его мягкое ухо и сказал внушительно:
— Вот, брат, оно как получается.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ. ЛЕС ГУДИТ
Как только стемнело, в баньку явился Яков Иванович и принёс с собой широкие охотничьи лыжи-самоделки.
Яков Иванович был беспокоен и пасмурен. Всё казалось ему неладным, всё не нравилось, всё вызывало недовольную воркотню. Буян, которого утром он называл добрым псом, сейчас стал только помехой. Не нравилось ему и небо, тёмное, без единой звёздочки, сплошь обложенное тучами, на которое он то и дело поглядывал по дороге к баньке. Но больше всего не нравилось то, что под вечер из деревни по дороге в Чащу проехало несколько саней и в них двадцать американских солдат и один офицер. Якову Ивановичу было доподлинно известно, что в Чаще ни иностранных солдат, ни белогвардейского гарнизона нет, и то, что именно сегодня туда направился отряд камманов, особенно тревожило и настораживало.
Яков Иванович раньше думал двигаться вдоль наезженной дороги, ночью часть пути сделать и по самой дороге. Теперь он решил пробираться глухими просёлками и дать крюка ещё лесом, чтобы выйти к Чаще со стороны Глухих Выселков, где деревня прямо врезается в бор. Это значило, что придётся идти много лишку и вместо двух часов, какие отнимала дорога по наезженному зимнику, провести в пути все четыре. Кроме того, в расчёты Якова Ивановича совершенно не входили встречи в Чаще с американцами. Вот почему, собираясь в путь, он был так озабочен и неразговорчив.
Это, впрочем, не мешало ему делать споро и бесшумно всё, что нужно. Выгрузив из карманов полушубка длинный сыромятный ремешок на поводок Буяну, три шаньги, изрядную краюшку хлеба и варёную рыбину в фунт весом, он всё это передал Глебке и велел поесть на дорогу.
Пока Глебка с помощью Буяна расправлялся со снедью, Яков Иванович примостился рядом на лавочке и стал неторопливо объяснять всё, что нужно, о предполагаемом пути к Чаще и о том, что делать, если по какой-нибудь случайности они потеряют друг друга в потёмках.
— Зачем же терять, — сказал Глебка, дожёвывая шаньгу. — Теряться мы не будем.
— Всякое бывает, — строго оборвал Яков Иванович. — Ты слушай да помалкивай. Главное, если потеряешь мой след, не рыскай по сторонам: стань на месте и стой. Я сам тебя найду.
Яков Иванович поскрёб бороду и прибавил хмуро:
— Ты лесов наших не знаешь. Да и к непогоде дело, по всему видать. А путь на ночь глядя не малый. Разумеешь?
Яков Иванович поднялся и сказал уже спокойней:
— Ну, пошли, давай, с богом.
Глебка, покончивший с ужином, тоже поднялся. Яков Иванович подошёл к двери, но перед тем, как выйти, на мгновенье приостановился и сказал:
— Только ты, слышь, пса своего за ради бога при себе держи, да чтоб голосу не подавал, пока мимо деревни идём.
С этими словами Яков Иванович осторожно раскрыл дверь и вышел. Осторожность его, впрочем, могла показаться излишней, так как на дворе, несмотря на ранний вечер, было необычайно темно. С реки дул резкий порывистый ветер и гнал низкие тёмные тучи.
Яков Иванович неодобрительно покачал головой и стал с лыжами в руках спускаться к реке. Глебка, взяв Буяна на поводок, следовал за ним. Спустившись на реку, они нацепили лыжи и ходко пошли мимо угора, на котором стояли крайние избы. Сейчас, впрочем, изб не было видно. Вообще трудно было что-нибудь разглядеть, кроме белевшего вокруг снежного полотнища речного русла. Глебка шёл по лыжне, стремясь не отставать от старика ни на шаг, хотя это было и не так легко. Яков Иванович был страстным охотником и столько выходил на лыжах по ближним и дальним лесам, что ноги его словно срослись с лыжами. С первого взгляда казалось, что движения его неторопливы и поспеть за ним совсем не трудно. Но приглядевшись внимательней, легко было убедиться, что мерные шаги его размашисты и пружинны, что лыжи словно сами скользят по снегу и без труда несут хозяина вперёд. Вот почему Глебка, хотя и шёл по проложенной лыжне, но всё же с трудом поспевал за идущим целиной Яковом Ивановичем.
Лыжню Глебка видел смутно, так как темнота сгущалась с каждой минутой всё больше. Крепчал и ветер. Он налетал справа, стелясь по низкому поёмному берегу реки, бил порывисто по ногам, дымил снежной пылью и, посвистывая, уносил из-под лыж куда-то влево крохотные снежные вихри.