Глебка кивнул:
— Понятно теперь.
И в самом деле теперь понятны, наконец, стали и встреча, оказанная ему стариком, и его неожиданный вопрос про ружьё и лыжи, и поклон от деда Назара. Вот он, значит, дед-то какой. Выходит, что не зря он ещё там, в Приозерской, обещал разузнать про дорогу на Шелексу да про людей, которые могут на линию фронта верный путь указать. Не зря, видать, заботливый дед пообождать советовал, чтоб связаться с кем надо. Теперь Глебка это понял.
Глебка вздохнул, и ему вдруг показалось, что дед Назар, маленький и юркий, тут в тёмной баньке сидит рядом с ним на лавочке. Он невольно даже локтем повёл, чтоб нашарить дедкин бок, но локоть ударился в тёмную бревенчатую стену. Глебка снова вздохнул и поглядел в угол. В углу поблескивала железным носом пешня, рядом виднелся сачок и другая снасть. Сейчас, как и давеча на улице, всё это снаряжение показалось ненужным, и Глебка спросил:
— К чему снасть-то, деда?
— То для отводу глаз, — сказал Яков Иванович. — На случай, ежели кто нас увидел бы, так пущай думает, что по рыбу пошли. А мы тем временем — сюда.
— А чего мы здесь делать будем?
— Чего, — Яков Иванович принагнулся к Глебке и понизил голос. — А того, брат, что я сейчас, как на деревне побывал, то вижу, что из всего того дела шум может получиться. Вот что. А американцы эти по всякому случаю чуть что — сейчас с обысками по избам, с облавой. Ну, а ты им теперь вроде как приметный, особенно с псом твоим. Одним словом, тут тебе в баньке и сидеть, пока суть да дело. Банька-то эта Федюньки Безродного. Он сам в партизанах, жена его недужит. Катька, дочка, при ей. В баньку нынче никто из хозяев не сунется, ну и тут тебе вполне спокойно укрыться.
Яков Иванович помолчал, потом спросил:
— Назар-то Андреич, он как тебе приходится?
— Дед Назар? — живо откликнулся Глебка. — Они так просто с батей моим дружили. Батя мой лесник, а дед Назар — объездчик.
— Дружили, говоришь? А теперь что же?
— Теперь? — Глебка осёкся, и голос его дрогнул. — Теперь бати нету у меня. Убитый он.
Яков Иванович опустил плечи и помотал головой.
— Камманы что ли его? — спросил он тихо.
— Камманы, — так же тихо ответил Глебка. — В партизанах он был.
Яков Иванович нахмурил седые кустистые брови и долго сидел молчаливый и пригорюнившийся. Потом сказал с расстановкой:
— Мой Кирюха то же самое в Красной Армии, только на другом фронте, на Деникинском. Давно вот не отписывал. Пожалуй, с полгода, а то и поболе. Может, и Тоське его, как тебе, сиротствовать.
Яков Иванович махнул рукой и тяжело вздохнул.
— Да. Так вот оно и получается. Которые в Красную Армию вступили, которые в партизаны подались, кто ещё в германской голову сложил. Остались в деревне, почитай, одни старики да старухи с малыми ребятами.
Яков Иванович прогрёб всей пятернёй бороду и выпрямился.
— Ничего, брат. Ещё им, проклятым, и с теми стариками не сладить. А?
Яков Иванович поднялся с лавки и, хрустнув суставами, заговорил уже обычным своим деловитым тоном:
— Ну, я пойду. А ты покуда тут сиди.
— А долго ли мне тут сидеть? — забеспокоился Глебка.
— Дотемна, никак иначе.
— А потом?
— А потом, значит, пойдём.
— В Шелексу?
— Да уж куда надо пойдём, — ответил уклончиво Яков Иванович.