- Не морочь голову, - отмахнулся я. - В отпуске! С каких это пор на фронте стали отпуска давать?
- А вот дают. Ежели приложит руку комиссар.
Непонятно. У Журавлева, кажется, любимчиков нет, так почему такое неслыханное исключение для Виктора? Меня заело. Не имея других источников информации, я обратился непосредственно к Журавлеву.
Отзывчивость, доброта - едва ли не главные качества настоящего политработника. Уловить тонкие изменения в настроении подчиненных, по незначительным штрихам в поведении определить духовное состояние каждого воина и, обобщив, создать верное представление о морально-политическом климате в коллективе дано не каждому. В кутерьме войны, в боях, полетах нет времени заниматься психологическими исследованиями, а надо. Но это под силу только тому, кто обладает особо острым зрением, душевным чутьем - важнейшими составными великого искусства человекознания.
Первое, что бросилось в глаза - это странности поведения Виктора в воздухе, над целью. Он не просто лихачествует, он сознательно лезет черту на рога. Куда девалось у человека разумное чувство самосохранения? Кидается на противника очертя голову, будто, кроме него, никто не воюет. Похоже, не его смерть ищет, а он ее. Со стороны - фаталист, и только. Журавлев стал присматривать за ним на земле, оказалось и того хуже; то бродит одиноко сам не свой, отвечает тупо "да", "нет", отчуждается, словно товарищи ему в тягость, то сидит истуканом, уронив руки на колени, отягченный глыбами каких-то дум.
Товарищи спрашивали его, что случилось, какая забота гложет сердце, но он угрюмо отмахивался, молчал. Журавлеву были известны случаи, когда на людей находила "полоса" и человек без видимой причины становился летающим трупом". Не выявишь причину, не придешь на помощь вовремя - и человек очень скоро превращается в труп нелетающий... Вступать в контакт с подобными замкнувшимися людьми ох как трудно. Но Виктор - коммунист, и это, считал Журавлев, должно облегчить беседу с ним.
Какие слова нашел он, чтоб "расколоть" Виктора, не знаю. Сам он тоже не помнит. Помнит лишь, что разговор был коротким. Колеблясь и стесняясь, Виктор отдал ему полученное недавно письмо.
- Читайте мою беду, мой позор...
Письмо пришло из поселка, где жили эвакуированные родные Виктора, но писал чужой человек, соседская девчонка. Под чью-то диктовку она обстоятельно рассказывала, что жена Виктора Серафима месяц тому назад оставила пятилетнюю дочь Люську бабушке, матери Виктора, и убыла со своим новым мужем в неизвестном направлении. Бабушка так переживала, что совсем было умерла, и вот уже три недели не встает, поэтому соседи передают Люську друг другу, чтоб она не померла от голода: тетя Сима увезла с собой денежный аттестат. Хотя бабушка и запретила писать дяде Вите на фронт о том, что случилось, но соседи просят его забрать поскорее Люську, а если он не хочет, то сообщить, и тогда они сдадут ребенка в детский дом.
А в конце письма приписка:
"Товарищи командиры дяди Вити, если это письмо не застанет его в живых, все равно напишите нам, чтоб мы знали. Авось кто-нибудь удочерит Люську". Веселенькое письмецо... Даже в бреду не выдумать такое. Но, к сожалению, не только в мирные дни - и во время войны попадались "боевые подруги" такого сорта...
Все это свалилось на Виктора, как серия бомб с чистого неба. Плакаться начальству в жилетку, писать рапорты, просить отпуск - не в его характере. Это какую ж совесть надо иметь! Товарищей будут каждый день убивать, а он - устраивать свои семейные дела за горами за морями? Духу не хватило, и стыдно было признаться, что доблестный летчик брошен женой, стал рогачом. История выглядела настолько дикой и маловероятной, что любой в полку мог подумать: письмо организовано специально, чтобы помочь ему смыться в тыл.
Виктор выхода не видел и, мучаясь, довел себя до крайности. Лишь в яростных схватках с врагом находил облегчение, и то минутное.
Познакомившись с письмом, Журавлев в тот же день поговорил с командиром полка. Тот искренне посочувствовал летчику, но выхода не видел.
- Выход один: отпустить его хотя бы на неделю. Устроит семейные дела, вернется в другом настроении, еще активнее воевать станет.
- Перекрестись, комиссар! - воскликнул командир. - Какой отпуск?
- Давай сделаем так, - заговорил Журавлев миролюбиво. - Приложим наши соображения к его рапорту, и я сам повезу в дивизию. Надо же думать и о будущем!
Разве мало погибло наших детишек на фронтовых дорогах? Как же можно допускать, чтобы дети наших солдат умирали в тылу, когда до конца войны остаются считанные дни?
- Александр Матвеевич, подумай сам, у нас и так летного состава раз-два - и обчелся, а мы будем ходатайствовать об отпуске ведущего. Кто воевать будет?
- Я! Я за него буду воевать, пока не вернется от матери. Не дави на меня, командир, пятна могут быть на чем угодно, даже на солнце, но только не на совести коммуниста. И это не громкие слова.
Утром майор отправился к комдиву, и тот вопреки ожиданиям предоставил Виктору двухнедельный отпуск. И что же, вы думаете, было дальше? Журавлев как сказал, так и сделал: две недели, словно заводной, вкалывал вместо уехавшего Виктора. Мало того, пытался даже записать на его счет сбитый фашистский самолет. Как принято сегодня говорить, "работал за того парня"... Но командир полка довольно ехидно осадил его.
- Теперь у меня не жизнь, а малина! Отправлю летный состав в Мазовецкий костел, пусть наслаждаются органной музыкой, а ты тем временем будешь молотить фашистов и распределять среди летчиков боевые трофеи. Здорово, не правда ли?
- Ну, это ты утрируешь...
- Да? Так вот, услышу еще раз такое, отстраню от полетов напрочь! Это еще, надеюсь, в моей власти.
- В твоей, в твоей...
Виктор вернулся ровно через две недели, и мы узнали, что он похоронил мать, дочурку же приодел, как смог, переписал на нее аттестат и отвез в Москву к двоюродной сестре, чтобы она там жила до окончания войны. Виктор выглядел спокойным, сдержанным, вроде бы прежний и вместе с тем не тот. Заразительная жизнерадостность, ироничность, насмешливость слиняли, будто смыло их жесткой волной напасти.
Летал, как и прежде, умело, решительно. Что ни день, встречаемся в воздухе, аж надоел мне. Однажды выругал его:
- Чего ты мотаешься перед носом в каждом вылете?
- Спрашиваешь... Наверстываю упущенное. Ведь я должник комиссара, а долг, сам знаешь, платежом красен.
Уже просматривался на западной стороне небосклона четкий контур подступающей победы, уже военные женщины, топая кирзачами, шушукались о фасонах выходных платьев, уже фашистские истребители, разуверившись в затяжной брехне Геббельса, стали все чаще демонстрировать нам свои удаляющиеся хвосты, - это означало, что близок конец войны. И вот те, кто до этого находился как бы в тени - у кого не было на счету интересные тактических замыслов и решений, удачных боевых операций и личных подвигов, - они загорелись желанием отличиться хотя бы под занавес.