- Сто-о-ой! Наза-аа-ад! - кричит он неожиданно зычным голосом, размахивая над головой оружием, но кто его слушает! Охваченные паникой люди бегут. Ком нарастает. - Назад, трусы, вашу мать!.. - несется яростная брань из ощеренного рта коменданта.
Ватага смешивается, медлит секунду-другую, ошеломленная, парализованная, и быстро тает. Все устремляются к горящим машинам с боеприпасами, переворачивают их, высыпают снаряды на обочину, разбитый транспорт оттаскивают с дороги, огромную воронку забрасывают обломками, досками, битым кирпичом. И вот колонна опять двинулась, прибавляет скорости, люди, задыхаясь, трусцой поднимаются в гору, а я едва плетусь под гору: голова гудит, к горлу подкатывается тошнота. Тряхнуло, видать, меня основательно... Так всегда было, так и будет: чем меньше порядка, тем больше крови.
Продираюсь к мосту. Встречные таращатся на меня, как на ненормального, но я не обращаю внимания. Мена одолевает беспокойство о судьбе Коржа. Набрался небось страху, бедняга, шутка ли, такая бомбежка! Могли ж по аэродрому жахнуть запросто, оглоушить моего са-а-амого старшего техника-лейтенанта...
Наконец мост позади, выбираюсь из встречного потока, прибавляю шагу. Вот и аэродром. От сердца отлегает, самолет цел, Коржа, правда, не видно. Наверно, отсиживается в щели. Подхожу ближе, смотрю - Корж разлегся под крылом и храпит на все завертки. Это же надо! Я даже поперхнулся от злости. Такому, видать, и гром бомбежки - колыбельная песня... Пнул его в зад носком сапога.
- Эй, тили-бом-бом! По тебе только что отбомбилось восемнадцать «лаптежников»!
Корж раздирает красные веки, выбирается из-под крыла.
- Бомбили, говоришь?
- Ну и ну! Неужели не слышал?
- Я немножко прикорнул.
- А-а... Стихи во сне сочинял? Готовь самолет, полетим на Раздорскую, а оттуда - на Мартыновку.
- Майданов там?
- Предположительно...
- Наконец-то воссоединимся.
Минут десять спустя ковыляем на Раздорскую. Однако совершить посадку в станице не суждено было; переправа больше не существовала, а на берегу кишели немцы. Их зенитки встретили меня издали, и спасибо, что издали... Разворачиваюсь на сто восемьдесят и - ходу. Прижимаю самолет поближе к донской водичке, под крылом мельтешат зеленые кустарники, пойменные луга, по правой нагорной стороне виднеются бурые расселины оврагов. Вокруг ширь, просторы, самые подходящие места для фаталиста, жаждущего испытать судьбу. Здесь безнаказанно шастают «мессершмитты», особенно старательно охотятся на такие самолеты, как мой, им известно: на У-2 доставляют разные документы, офицеров связи, важных военных чинов.
Мой планшет с полетной картой остался у коменданта, ориентируюсь по памяти. Долечу до станицы Багаевской, а оттуда развернусь на Большую Мартыновку. Оглядываю внимательно небо. Корж из второй кабины следит за задней полусферой, в зеркале видно, как он щурится от режущих солнечных лучей. У бедняги даже слезы текут от напряженного слежения. Наклонился в кабине, вытирается платком. Я опять скольжу взглядом по небу и возвращаюсь к зеркалу. Коржа не видно, что то больно долго вытирает слезы. Снимаю ноги с педалей, привстаю, оглядываюсь.
- Ах, чтоб тебе! Вот, оказывается, как ты слезы льешь! Вместо того чтобы смотреть за хвостом, присел в кабине и сосет из фляжки!
Ставлю ноги на педали и резко двигаю рулями. Застигнутый врасплох питух роняет фляжку, и она летит за борт. Отрешенным взглядом провожает Корж коварно упорхнувшую, как эфемерную мечту, посудину и лишь после этого обращает взор к небу. Обращает и тут же вскакивает, хватает меня за плечо. Лицо его вытягивается, он тычет пальцем в зенит;
- «Ме-е-сс»!
И ныряет поспешно на дно кабины. Я слежу, как завороженный, за плывущим одиноко белым облачком, на фоне которого промелькнул тонкий силуэт фашистского истребителя, и тщусь успокоить себя надеждой: авось не заметил меня среди луговых зеленей? Не спускаю с него глаз и жмусь к земле еще ближе. Хочется слиться с лей, раствориться среди ее пятен, но напрасны старания, я немцу виден, как на ладони, однако почему-то не атакует. Решил поиграть со мной в кошки-мышки? Он вполне может позволить себе такое с нашим безоружным братом... У него пушки, пулеметы, а у меня на борту одна ракетница, да и та у Коржа, который, видать, дословно последовал небезызвестному мудрому совету: «не трать, кум, силы, садись на дно...» - и сел на дно кабины.
Чудак! Думает, так уцелеет. Да его раньше меня прошьет очередь. Ах, проклятая беспомощность, уж второй раз сегодня наваливается на меня глупая смерть. Серая акулья тень «мессера» уже в пологом пике, догоняет.
- Проклятый «кукурузник», из-за тебя погибаю! - вырывается у меня в отчаянье, и тут же - вопрос: «А если б ты был на истребителе?» Ха-ха! Тогда известно что: как только «месс» начнет водить носом, прицеливаться, нужно тут же скользнуть к земле. Вряд ли фашист заметит уловку и успеет на нее среагировать, следовательно, трасса пройдет мимо. Ага! Так оно и есть. Пока... Вот он шевельнулся, наводит... ловит меня в перекрестие прицела... сейчас нажмет гашетки... Ну, пронесись, нечистая сила! Толчком - ручку вправо, пинком - левую педаль, жму, давлю, как гадюку, и резко сбрасываю газ. Огненная струя немца задевает верхнее крыло, пыль, мусор подсасываются из фюзеляжа, завихряются в кабине. Я не вижу «мессершмитта», слышу только сотрясающие воздух грохот пушек и рев мотора, а земля уже в двух метрах от меня, скорость потеряна до нуля, но я газ не даю, наоборот: выключаю магнето и добираю ручку до упора. Самолет прыгает, как оглашенный, по колдобинам, по кочкам, ветки кустарника хлещут крылья, рвут перкаль обшивки. Меня нещадно швыряет по кабине, затем с силой вперед - под колесами густое болото. Машина как бы спотыкается, поднимает хвост и застывает, уткнувшись мотором в землю. Я упираюсь в приборную доску, чтоб не раскроить голову, и в тот момент, когда ноги мои оказываются вверху, а голова внизу, вижу, как что-то надо мной мелькает - темное, расплюснутое.
«Отвалился хвост!» - вскрикиваю про себя. В это время «хвост», возопив истошным голосом, вернее - голосом Коржа, брякается на землю и улепетывает в кусты - только брызги болотные летят из-под каблуков. Я вываливаюсь из кабины и - за ним. Смотрю, «месс» разворачивается на повторную атаку. Припускаюсь еще проворней к густому тальнику, скрываюсь в зарослях. Немец с воем пикирует и... удаляется без стрельбы. На редкость самоуверенный осел, воображает, что вогнал меня в болото одной очередью! Смеюсь злорадно ему вслед.
Приближается Корж, мокрый от грязи и пота, шмыгает носом, спрашивает, чуть заикаясь:
- П-почему он не-не стрелял вт-торично?
- Ты, кажется, очень жалеешь?
- Н-не, старшой, если б ты знал, что я пережил только что! Н-нет, ты не знаешь. Совершенно ясно видел дорогу в пекло, оно было прямо перед моими глазами...
- Ну, и какими благими намерениями выстлана дорога? - пытаюсь я острить и только теперь примечаю, что Коржа трясет не на шутку. Даже лицом изменился, страдалец, в обычно сонных, сейчас широко раскрытых глазах полнилось новое выражение.
- Когдя я увидел рядом фашистскую морду, в моем животе что-то произошло. Клянусь честью! Меня буквальным образом стошнило.
- Это от «коросиновки» выдрало тебя, - уточняю я.
- Ой, не напоминай мне, старшой, о ««керосиновке» Бр-р-р... Когда фашистский дракон полз на меня и пускал трассы, я окончательно попрощался с жизнью навсегда. Но ты... ты чудо-молодец! Я же видел своими глазами, как ты его обманул.