В тот же миг из смежной комнаты появляются дюжие хлопцы и выводят меня за дверь. Я в отчаянье, Я уже сожалею, что вел себя так глупо, несдержанно, и все же на пороге останавливаюсь, машу кулаком коменданту:
- Это тебе так не пройдет! Ты ответишь за отказ сообщить местонахождение особой части! - Поворачиваюсь к моим охранникам, цежу с прозрением: - Ведите, фараоны, в мой любимый подвал на Алексеевскую...
- Хе! А ты, оказывается, уже отведал нашей губы? - восклицают комендантские молодцы с легким удивлением.
- Отведал... Прошлой зимой, после возвращения из фашистского тыла, находился на отдыхе некоторое время. Воевал здесь, поблизости, вот и завернул к коменданту в гости...
- На чем летал?
- На истребителе.
- Чего ж не сказал коменданту?
- А он меня спрашивал?
- Затуркали его, слышь, да тут еще...
- Ладно, ведите, защитнички...
- Вести-то некуда, вот какое дело. Нет больше гарнизонной гауптвахты, разбомбили ее, - поясняют солдаты. - Ты вот что, погуляй часок-другой, майор остынет малость, может, отдаст документы, отпустит. Он мужик неплохой, только... сам видишь, что творится последние дни...
Давно свернуло за полдень, через город по-прежнему тянется нескончаемая вереница машин, орудий, утомленных людей. Тягостно смотреть на такое шествие. Сворачиваю в боковую улицу, мощенную брусчаткой, поболтаюсь здесь, чтобы время убить. Бреду под низким зеленым шатром акаций, покрытые пылью листья дремотно опустились, и сам воздух вокруг, похоже, спит. 15 июля, середина второго лета войны. Впереди перекресток, справа - дом с пышно-цветным палисадником, из открытого окна заучит музыка. Не патефонная. Слышится скрипка и пианино. Я останавливаюсь, я словно воспрянул от сна. Куда меня занесло? Как неожиданно и необычно все это: музыка, запахи цветов, покой, они мне представляются символами мирной жизни без страданий, крови, разрушений, в них надежда на счастливую долю и что-то еще, удивительно радостное, подкрепляющее...
«Я видел, как ветер березку ломал...» - выводит скрипка, и мне вспоминается детство, отец и мать, поющие по вечерам с друзьями. Давно слышанная и утерянная памятью мелодия. Я встаю на цыпочки, заглядываю украдкой в окно. Мне, как всегда, стыдно, когда делаю что-то недозволенное, и все же не могу удержаться.
В затененной деревьями комнате стоит белый старик со скрипкой в костлявых руках, его длинные сухие пальцы водят смычком, а светловолосая девочка в легком платьице перебирает клавиши. Кто они, эти двое, всецело поглощенные игрой? Почему кажутся так удивительно знакомыми?
Вдали тяжело громыхает. Опять бомбежка. Я неслышно отхожу от окна, объятый какой-то необъяснимой и совершенно неуместной в моем положении тихой радостью. Желтая бабочка порхает над пышными шарами пионов. Неподалеку за домами вспыхивает красная ракета, она возвращает меня в реальную жизнь. Иду вдоль палисадника. Нечаянно взгляд останавливается на табличке, приколоченной к глухой калитке. На ней выгравировано: «Доктор В. Г. Колокольцев. Доктор И. А. Колокольцева». Мать честная! Это же дом Тони! Музыканты за окном дедушка Афанасий и сестра Лена, о которых рассказывала Топя. Вот почему показались мне так знакомы лица старика и девочки! Стой-стой! Майданов проезжал через город, об этом отмечено у неистового коменданта. Неужели Тоня хотя б накоротке не побывала дома? А если побывала, то не узнаю ли я, куда направилась с группой? Дергаю ручку звонка.
Встречают меня, как сына родного, даже неловко становится. Я с непривычки глубоко растроган щедрыми изъявлениями гостеприимства, благодарю, извиняюсь за внезапное вторжение. В еще более затруднительное положение ставит меня старик своими язвительными вопросами: «Как могла опрокинуться машина и поранить Тоню? Почему возят людей на неисправном транспорте? Или водители слепые, не видят под собой поломанных мостов?» Какие мосты? Какой транспорт? - не соображу никак. Неужели Тоня попала еще и в автомобильную аварию? Наконец догадываюсь: она умышленно соврала, чтобы не рассказать о чепе в воздухе, не пугать родных. И я принимаюсь горячо уверять деда в безупречной работе автотранспорта и водителей, но бывает и на старуху проруха. Как мог знать шофер, что по мосту перед ним прошли танки? От их тяжести и треснули балки, потому и свалилась машина набок.
- Разве с моста? Тоня говорила на аэродроме, - прищурилась на меня Лена, - Вы просто скромничаете, не признаетесь, что вытащили Тоню из-под машины...
Уф, кажется, меня совсем запутали, надо выкарабкиваться.
- Правильно, - говорю, - на аэродроме. То есть мост почти на аэродрома, рядом... - объясняю я не совсем удачно. Надо поскорее уматывать отсюда, пока проныра девчонка не сбила меня окончательно с панталыку, От чаю категорически отказываюсь - жарко, но абрикосы из докторского сада, отборные, один в один, собранные Леной собственноручно, проглатываю, помнится, с косточками. Лена смотрит на меня так, словно я глотаю шпаги или факелы, а я чувствую себя как на вокзале; время вышло, поезд не отправляют, провожающие переминаются о ноги на ногу, говорить им больше не о чем, все поглядывают на часы и не знают, что делать. Хорошо хоть, хозяева ртов не закрывали, дед Афанасий по забывчивости то и дело повторял, прижимая руки к груди;
- Очень рады, очень рады, что Тонечка уехала в безопасное место, мы обязательно напишем об этом родителям. У нас здесь так бомбят, так бомбят!
Я изо всех сил поддакиваю старику. Счастлив неведающий! А знай он, где на самом деле немцы и чем занимается его внучка, что бы с ним стало? Нет, незачем бередить им сердце, тем более что мать и отец на фронте. Прощаюсь с хозяевами, тороплюсь на аэродром. Теперь я знаю маршрут Майданова, станица Большая Мартыновка на речке Сал, переправа через Дон возле Раздорской. Правда, документов у меня нет, все у коменданта, но плевать! Кто в воздухе проверяет документы? А прилечу к своим - новые выдадут.
В городе я пробыл часа четыре. За это время поток войск стал еще гуще, машины друг другу в кузов упираются, повозка на повозку громоздится, лошади ржут, ездовые обозов бранятся. Из узкого моста, как из огромного раструба, выпирает серая масса, постепенно рыхлеет, рассасывается городом. Все спешат на юг, один я - на север. Пробираюсь против шумного течения по обочине впритирку к заборам, перешагиваю через лежащих, обессиленных людей. Вот и Триумфальная арка Платова.
Внезапно по бурлящей колонне будто сквозняком потянуло. Головы людей, подобно магнитой стрелке, разом поворачиваются на север. Там, на небольшой высоте, среди зенитных разрывов покачиваются похожие на головастиков немецкие пикировщики.
«Восемнадцать... - насчитываю быстро. - Не иначе - летят бомбить мосты. Свора немаленькая...» Представляю, что произойдет там через минуту-другую: развороченные опоры, сброшенные в воду фермы и сам я, плывущий через Тузлов на аэродром со свертком одежды на голове. Но отступающие по спуску думают, видимо, иначе. Тревожная сирена вызывает всеобщее смятение, расшвыривает людей с дороги. Присматриваюсь внимательней к эволюциям «лаптежников» - и в груди тоскливо холодеет. Ох: не на мосты они летят...
Бросаюсь к ближайшей щели. Эге, люди, как поленья, один на другом доверху. А гул Ю-87 приближается. Я мечусь от щели к щели - все битком набиты. Кошу глазом в небо - фю-ю! - «штукасы» уже вытягиваются правым пеленгом, увеличивают дистанцию, я продолжаю торчать среди машин, повозок, лошадей, определив безошибочно наметанным глазом, что бомбы несомненно упадут на меня, именно в эту гибельную пробку. Какая дурацкая смерть, черт побери! Никогда не был я так нерешителен, как в эти секунды беспомощного ожидания конца. Слабый зенитный огонь не мешает ведущему немцев сделать четкий переворот через крыло, вереница пикировщиков устремляется к земле.
На спуске все замирает в предсмертном оцепенении, обрывается вой сирен, и лишь какой-то отчаянный, дошедший до исступления зенитчик упорно садит по немцам из своей пушчонки.
Вдруг меня подкидывает, точно катапультой, я взвиваюсь и лечу над высоченным забором, над кустами лиловых мальв мимо кирпичной стены и всем телом брякаюсь в крашенную охрой дверь. Она заперта. Вой бомб нарастает, вжимает в дверной проем, и тут же крыльцо уплывает из-под ног. Тяжкий ослепляющий удар сотрясает стену, душит, выдавливает из тела кровь, плющит тело. Земля раскалывается, пучится в вихре грома и молний. Сквозь рев и вой раскаты взрывов удаляются, из кирпичных стен, испещренных пробоинами, струится бурая пыль, и мне кажется, что старый дом кровоточит. Я ничего не слышу, в ушах мышиный писк. Шевелю руками, ногами. Пальцы дрожат - значит, целы. Бомбовый шквал утихает. Пилотка, сорванная взрывной волной, валяется возле крыльца. Поднимаю, отряхиваю. Земля все еще вздрагивает от удаляющихся взрывов. Будут делать еще заход? На спуске что-то бахает глухо и часто, трещит огонь. Бросаюсь к воротам - заперто на замок. Странно, как я очутился в этом дворе? Неужели перемахнул через забор, взял такую высоту? Невероятно, но факт!
Навстречу мне, не разбирая дороги, выскакивает из дыма толпа. Лица искажены болью и ужасом, чернеют перекошенные криком рты. Впереди несется лейтенант, упругими прыжками преодолевает нагромождения обломков, лицо серое, волосы серые, в пустых глазницах глаз не видно. Изгибается хищно, как кошка, орет:
- Спасайся! Горят снаряды!
Внезапно наперерез вылетает невзрачный человек. Голова в крови, гимнастерка разодрана, в руках по пистолету. «Комендант!» -узнаю я.