Влюблённые из Хоарезма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А Юлдуз продолжал рассказ:

— Один из ковров отца попал в Кхитай, в дом нашего родича. Он узнал в рисунке руку Тай Цзы, ведь каждый художник неповторим, к тому же на ковре был изображен мостик перед нашим домом в провинции Сян. Родич наш стал расспрашивать туранского купца, продавшего ему этот ковер, и выяснил, что благородный изгнанник живет в Хоарезме простым ткачом. Но кем бы ни считали его соседи,— с гордостью добавил Юлдуз, — мне он всегда повторял: «Помни, сын мой, что в твоих жилах течет кровь принцев. Никогда не давай понять этого простым людям, что здороваются с тобою, как с равным, но если доведется встретиться с вельможей — не опускай раболепно глаз. Твой род не ниже, чем у него».

Конан с любопытством взглянул на юношу. Так вот чем объяснялась та отвага и готовность снести голову любому обидчику, будь он хоть сыном Великого визиря! Недаром этот мальчишка выделялся среди его молодцев, как выделяется чистокровный иранистанский жеребец среди обычных боевых лошадей.

— Родич наш — а он приходится мне двоюродным дядей — поспешил собраться в дорогу и выехал в Хоарезм вместе с караваном купца, к тому времени распродавшего свой товар и закупившего кхитайские шелка и шитую парчу, что так ценятся в Туране. Здесь, в Хоарезме, он нашел своего брата с домом, женой и ребенком, и возрадовался, что отец мой жив и ни в чем не терпит лишений. К тому времени полных двенадцать лет прошло с черного года. Воспользовавшись изгнанием наследного принца, злокозненный И-Пын задумал извести и самого императора, чтобы на трон сел его другой, малолетний сын. Тогда бы ничто не помешало чародею править за его спиной, ибо все считали этого лукавого человека мудрым и преданным советником государя. И-Пын преподнес Императору в Праздник Урожая дюжину кувшинов лучшего вина со своих виноградников, подсыпав в каждый алмазной пыли. Это самый изощренный яд, ибо от него умирают медленно, словно от застарелой болезни. Но когда государь стал жаловаться на рези в желудке, его лекарь, не найдя иных возможных причин, догадался процедить подаренное вино сквозь десять слоев тончайшего шелка — и обнаружил драгоценный яд. Злодей был разоблачен и подвергнут пыткам, дабы выяснить, не успел ли он посеять семена иных черных дел. Не знаю, ведомо ли тебе это, но во всем подлунном мире нет более изощренного в дознании истины народа, чем мой…

— Да,— кивнул Конан. — Я слыхал о пытках кхитайцев. Рассказывают, что они могут даже камни заставить заговорить, не то, что имеющих язык.

— Итак, колдун был подвергнут пыткам, и открылись все его злодеяния, в том числе и навет на Императрицу. Госпожа и ее сын ко всеобщему ликованию вернулись во дворец, был объявлен всенародный праздник. Принц немедленно разослал во все земли гонцов на поиски своего изгнанного друга, но те вернулись ни с чем. И вот случай, наконец, помог родным отыскать моего отца.

Я помню приезд дяди, хотя был тогда лишь восьми лет отроду. Он долго уговаривал отца вернуться в родные места, но тот отказался. Моя мать не хотела покидать Хоарезм. Она удивилась и испугалась, когда узнала, что ее муж, простой ткач, родился в княжеском доме. И уговорила его остаться тем, кем он всегда был для нее: мастером Таем.

Но мое сердце возликовало при мысли о том, как близки были мои предки к императорскому дому. Заметив это, отец стал поощрять во мне жажду узнать как можно больше о его родине. Сидя рядом с ним за своим маленьким станком, который он заказал специально для меня, я учился у него мастерству и слушал его долгие рассказы о Нефритовой Империи и ее столице, городе Тысячи Драконов. И понемногу, не сразу, постепенно, я начинал сознавать, что в жилах моих течет кровь пятнадцати поколений высокородных князей Кхитая. Я, как и мой отец, словно разделился на двух человек: один, сын мастерового, прилежно учился ткать ковры, а другой, сын князя-изгнанника, постигал науки, учил языки и часто вынимал из ножен отцовский меч, когда думал, что его никто не видит. Но отец видел и вскоре взялся обучать меня верховой езде и владению оружием.

Год спустя, весенним вечером, когда по крыше барабанил веселый теплый дождь, в наш дом постучался гонец из Кхитая. Он привез письмо от принца. Принц писал, что старый Император умер, и по прошествии года траура состоится церемония возведения на престол нового Императора, то есть его, принца Ясу Вэй Суня. Он просил отца присутствовать на празднике и заодно представить двору сына и наследника. В письме он обращался к отцу полным именем и титулом, что означало восстановление во всех правах и возвращение всех земель. И через год мы отправились в Кхитай. На границе нас встретила присланная принцем свита, и по родной земле мы ехали со всеми почестями, какие положены прибывшему на коронацию князю. Юлдуз вздохнул и мечтательно улыбнулся. — С того сказочного путешествия мною овладело горячее желание поселиться там, на родине предков.

Мой отец пообещал новому Императору, что после своей смерти он отпустит меня в столицу Поднебесной Империи, а до той поры удержит при себе. С кончиной моей матери некому было скрасить его одиночество, я не мог оставить старика. Но раз в год, когда там, на моей истинной родине, зацветала дикая слива, мы с отцом получали письмо от Императора, полное привета и заботы. Он помнил о нас и не оставлял надежды увидеть снова.

Конан слушал юношу и смотрел, как в небе гаснут одна за другой звезды. Луна уже давно скрылась за дальними вершинами гор, близился самый холодный и темный предрассветный час.

Миновав городскую стену, Юлдуз велел ковру лететь пониже, и теперь они скользили неслышной тенью над безлюдной ночной дорогой.

Впрочем, один ранний путник на ней все же был, разглядел Конан. Кто-то неспешно ехал из Хоарезма на белом ишаке. Как же он прошел ночью через городские ворота, удивился киммериец. Но Юлдуз продолжал рассказ, и Конан скоро забыл о верховом — мало ли у кого найдутся спешные дела и достаточно золота, чтобы подкупить алчных стражников.

— Время шло, глаза уже отказывали моему отцу. Но к тому времени я сам стал мастером и заменил его у станка. Он мог, наконец, отдохнуть и рисовать не для ковров, а просто для собственного удовольствия, что было его сокровенной мечтой долгие годы. Жизнь наша текла легко и приятно, без волнений и суеты. Но пришла эта весна, и я встретил Фейру. Мы полюбили друг друга сразу, с первого дня, с первого слова. Меня не радовали ни зеленеющие сады, ни солнечные погожие дни. Вокруг все пробуждалось и расцветало, а я худел и мрачнел с каждым днем.

Конан недоверчиво покрутил головой и хмыкнул. Что толку сохнуть по девчонке, когда можно просто прийти и забрать ее? Тем более, если она сама не против. Но, может, у кхитайских князей принято все делать иначе? Поэтому на вопросительный взгляд юноши Конан лишь махнул рукой: не обращай, мол, внимания, продолжай.

— Остальное ты почти все знаешь сам. В тот день, когда наш слуга пришел с отказом, отец по собственной неосторожности сильно простудился и слег. Известие о беспричинной вспышке астролога — ибо они договорились, что ковер полетит только после нашей с Фейрой свадьбы,— доконало его. В этот год ему должно было исполниться всего пятьдесят шесть лет, но он очень постарел со смертью Наирин, моей матери. Умирая, он успел лишь мне завещать, чтобы я раздал все наши богатства и улетел с Фейрой в Кхитай. «Мой последний ковер я ткал не для Бахрама,— прошептал он тогда.— А для тебя и черноокой Фейры. Она так похожа на твою мать… Летите с ней на мою родину, не взяв отсюда ничего, кроме того, что будет на вас. Император примет вас, как собственных детей…»

— «Но что я должен сказать, чтобы ковер взлетел?»— спросил я.

— «Скажи ему просто: «лети»…» — ответил мой отец и закрыл глаза.

— Я сделал все, как он сказал.— Тут Юлдуз смущенно улыбнулся:— Только немного не рассчитал с деньгами… Продавая дом и избавляясь от имущества, я ломал голову над тем, как же мне попасть в дом Бахрама и заставить ковер взлететь. Но я уповал на Великий Счастливый Случай, потому что если терпеливо добиваться чего-то, рано или поздно боги помогут тебе.

И как раз в тот день, когда я потратил последние деньги, я встретил наших ребят.

В первую же ночь я подобрался к ковру и, сев на него, сказал: «Лети!» — в точности так, как велел отец. Но, как ты помнишь, ничего не получилось. И только сегодня вечером я догадался, что нужно сказать это слово по-кхитайски. Я повторил его три раза — и поднялся в воздух! Хорошо, что рядом никого не оказалось. Тогда я отговорил ребят брать приступом Башню, дождался, пока совсем стемнеет, тайком вынес ковер за масленичную рощу и полетел в Хоарезм. Я так торопился, думал, ты мечешься в своей клетке, как пятнистая пантера, и все тут уже разгромил в щепки. Я чуть с ковра не свалился, когда увидел, как ты спокойно похрапываешь себе наверху.

Конан рассмеялся.

— Я собирался просто слезть по стене, когда стемнеет, а до того решил как следует выспаться, — пояснил он.

Юлдуз с сомнением покачал головой.

— Даже если бы тебе это удалось, в чем я не уверен, ты не выстоял бы безоружный против двух десятков стражей внизу.

— Не многовато ли для замурованного в башне и закованного в цепи узника?— жестко усмехнулся Конан.

— Слава о твоих подвигах летит далеко, Конан,— серьезно сказал Юлдуз.— И Мардуф знал, что делал, когда выставил под Башню усиленную охрану. Но он, я думаю, не столько предвидел твой побег, сколько догадывался, что в первую же ночь отряд аграпурских головорезов явится спасать своего ун-баши. И так бы оно и случилось. Потому что Харре к вечеру стало худо. Если до того он еще думал, что ты ушел в город, как и собирался, то теперь начал сомневаться. Он послал нас обшарить все вокруг, а сам взял за глотку Бахрама, и тот ему живо все выложил.

Он сговорился с военачальником Ягинаром, которого, оказывается, отлично знал. Подсыпал тебе в вино несильной отравы без вкуса и запаха — у него в погребе целый сундучок этих снадобий. О том, что Мардуфу нужен свиток, он, конечно, не знал. Ягинар обещал ему помочь без всякой корысти, просто из дружеского расположения. Думаю, Бахрам не хотел твоей смерти, просто надеялся, таким образом, хотя бы на короткое время избавиться от главной помехи его планам: он кричал, что Ягинар обещал тебя выпустить дня через два. После этого он рассчитывал под каким-нибудь предлогом отослать Фейру, разделаться со мной и выдать мою вдову за Амаля. Как он собирался это сделать при дюжине вооруженных солдат в доме — спрашивай не у меня.

— Самый опасный дурак — тот, который возомнил себя мудрецом,— поморщился Конан.— Вот ведь жабья морда! Пусть только попадется мне теперь, я из него всю душу вытрясу!

— Делая это, не забывай, что он все-таки приходится родителем Фейре,— улыбнулся Юлдуз.— А потом, Харра и так уже постарался. Не вмешайся мы с Фейрой — он исхлестал бы его ножнами до смерти. После этого почтенный Бахрам только и мог, что лежать на животе и стонать, а остальные мудрецы хлопотали вокруг него с примочками и целебными отварами…