Одиссея длиною в жизнь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А человечество истово надеялось, что вот еще немного-и круто замешенное на электричестве и паре пышно взойдет оно, всеобщее счастье, и хватит его на всех, и наступит на Земле мир, а в человеках благоволение.

Правда, тогда уже многие понимали, что не все так просто. И тот же Жюль Верн устами инженера (инженера, заметьте!) Робура утверждал: „Успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов“. И Блок, обращаясь к пилоту, одному из тех, завороживших мир победой над воздухом, не без горечи вопрошал:

И это не говоря уже об Уэллсе…

Но большинство — верило и надеялось. Верило и в нашем уже веке, лишь добавив к прежним апостолам новых. Помните, у Хаксли, в его „Прекрасном новом мире“? „Господи Форде!“ — восклицает его фордейшество Главноуправитель Мустафа Монд…

Пожалуй, первое по-настоящему серьезное отрезвление принесла лишь Хиросима. Прекрасный американский фантаст Рэй Брэдбери (Кларк сказал бы: „Мой друг Брэдбери“) писал об этом: „Появление бомбы было как голос свыше, сказавший нам: „Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и согласии друг с другом“. Этот голос мы все теперь ясно слышим“. Правда, докончил этот процесс только экологический кризис. Но уже в шестидесятые годы многие гуманитарии из самых лучших, самых благородных побуждений, естественно, начали весьма небезуспешно превращать портрет Великого Инженера в образ врага. Никуда не денешься, человеческие умонастроения от века подчинялись закону маятника.

Из всякого правила, однако, существуют исключения. Именно к их числу и принадлежит Артур Кларк. Он из тех сайрессмитовской закваски инженеров, хотя и не закрывает глаза на двойственный лик научно-технического прогресса. Просто он отчетливо понимает, что клин вышибают клином, отравление можно лечить и ядом, а единственным средством победить все негативные явления, сопутствующие прогрессу, является сам же прогресс. „Я думаю, любой человек, достаточно осведомленный в достижениях современной науки и технологии, верит в их грядущее бурное развитие. Относится это и ко мне, — говорил Кларк на встрече с ленинградскими фантастами. — Однако я не наивный оптимист-сейчас есть и наивные оптимисты, и наивные пессимисты, — я пытаюсь быть реалистом, хотя прекрасно понимаю, в какое время мы живем“.

Убежденность в том, что путь технологического развития — единственно возможный для нашей человеческой цивилизации, вера в беспредельность перспектив, открывающихся на этом пути, и являют собою в творчестве Артура Кларка ту „неотразимую силу“, о которой я говорил вначале.

Ну, а что же в таком случае представляет собой „несокрушимая преграда“? Попробуем разобраться и в этом.

Едва ли не каждый из нас, особенно в юности, задается вечным вопросом о смысле жизни. Вопрос это „проклятый“ — в том отношении, что однозначного ответа на него нет и быть не может. Каждый решает его только для себя самого. Но как же быть не с отдельным человеком, а с человечеством? В чем смысл его существования?

„В самом деле, — размышлял в своем превосходном эссе „Человечество — для чего оно?“ советский ученый и писатель-фантаст Игорь Забелин, — для чего же вообще существует человечество?.. Неужели у него есть только сугубо имманентная цель-полный и равный самопрокорм и забава искусством и наукой в дальнейшем?.. <…> Имеются ли у человечества высшие цели, не считая имманентных, к которым мы продолжаем пока стремиться? Определено ли человечеству какое-либо назначение в системе природы, предопределена ли ему некими неведомыми пока законами особая миссия в природе?“

Один из ответов на этот вопрос Кларк дает в своем блестящем рассказе "Девять миллиардов имен“, суть которого сводится к тому, что, согласно ламаистским верованиям, мир был создан богом лишь для того, чтобы найти все имена бога. Их около девяти миллиардов, этих имен, и строятся они по строго определенным принципам. И вот монахи из тибетского монастыря (тоже дети XXI века) обзаводятся компьютером, который всю эту работу проделывает достаточно быстро. Предназначение мира исполнено, и мир-исчезает. Конечно, это лишь остроумная шутка, прекрасный образчик английского юмора. Но ведь вопрос-то в рассказе поставлен отнюдь не шуточный! И вопрос этот мучит Кларка постоянно.

Однако было бы большим преувеличением сказать, что раздумьями на эту тему пронизано все творчество писателя. И ранние его, так сказать, идиллическо-технологические романы, и "Прелюдия к космосу“, и "Пески Марса“ (оба-1951), и "Большая глубина“ (1954), и повесть "Остров дельфинов“ (1963), и ряд других произведений не затронуты ими. Впрочем, правильнее будет сказать "почти не затронуты“-в „Большой глубине“, например, какие-то отзвуки темы слышны. Но дальние, очень дальние.

И вместе с тем уже в начале 50-х годов, с появлением рассказа „Страж“ (в американской публикации — „Страж Вечности“), в творчестве Кларка обнаружился явный парадокс, отмеченный едва ли не всеми западными исследователями. Тот, чье имя в первую очередь ассоциируется с твердой научной фантастикой, с психологией едва ли не технократической, оказался пленен метафизикой, даже мистикой (правда, особого рода; речь о том впереди).

Это противоречие явственно ощутил Иван Ефремов. В 1970 году у нас вышел в свет роман Кларка „Космическая одиссея 2001 года“ — роман со сложной творческой историей. „Страж“ послужил толчком к созданию сценария фильма, написанного Кларком совместно со Стенли Кубриком, фильма, который по сей день считается одной из вершин кинофантастики; сценарий же, в свою очередь, был положен в основу романа. Надо сказать, Кларк вообще сочетает в себе щедрость сеятеля с тщательностью жнеца: он щедро рассыпает идеи, но из каждой „выжимает“ потом все возможное. Можно быть уверенным, что любая мало-мальски интересная мысль, вроде бы случайно оброненная в рассказе или романе, потом непременно послужит основой для нового произведения. Но я несколько отвлекся.

Так вот, в послесловии к русскому изданию „Космической одиссеи 2001 года“ Ефремов писал: „Последние страницы совершенно чужды, я бы сказал — антагонистичны, реалистической атмосфере романа, не согласуются с собственным, вполне научным мировоззрением Кларка, что и вызвало отсечение их в русском переводе“. Если рассматривать роман сам по себе, в отрыве от всего остального творчества Кларка, то не согласиться с Ефремовым нельзя. Но в контексте прочих кларковских произведений финал „Космической одиссеи 2001 года“ воспринимается органичным. Я сознательно не останавливаюсь на сути отсеченных эпизодов. Принципиального значения это сейчас для нас не имеет, тем более что многое делается понятным из нынешнего издания „2061: Одиссея три“.

Но вернемся, однако, к парадоксу Кларка.

Да, Кларк оптимист, бесконечно верящий в мощь человеческого духа, в безграничные возможности человеческих свершений. Но в то же время в масштабах Вселенной и эта безграничность может затеряться. А если человек не способен стать хозяином всей беспредельности мирозданья, то в чем же тогда смысл существования человечества?

Лишь в одном — в возможности влиться во Вселенский Сверхразум.

Здесь мы вступаем на зыбкую почву предположений. Увы, поговорить с Кларком на эту давно уже интересовавшую меня тему во время нашей ленинградской встречи не удалось. И остается лишь гадать, что послужило фундаментом кларковской концепции. Сверхразум Кларка чем-то родствен Брахману, безликому и бестелесному всеобщему божеству веданты, являющемуся единственной реальностью мира. Ведь целью человеческого бытия веданта считает как раз освобождение от оков материального мира и достижение тождества индивидуального духа, атмана, с Брахманом. И финал „Конца детства“ убедительно подтверждает такое предположение.

Но не исключено, что на Кларка оказала свое влияние и знаменитая работа Тейяра де Шардена „Феномен человека“, не так давно ставшая доступной и нашему читателю. Его теогенетическая концепция сводится к тому, что человечество обладает богосоздающей силой. Не богом создано оно по образу и подобию божию, а наоборот — само создает бога своей интеллектуальной и духовной деятельностью. Из начала эволюции Тейяр де Шарден перемещает бога в ее конец. Тот самый конец человеческого детства… И, завершив детство свое, человечество приходит к конечной цели, растворяясь в им же созданном боге.

Убежденность в необходимости существования Вселенского Сверхразума, по-шарденовски трактуемого бога, и есть та „несокрушимая преграда“, на которую наталкивается „необоримая сила“. Если учесть, что первый вариант „Конца детства“ (под названием „Ангел-хранитель“) появился еще в 1950 году, то приходится признать, что поединок этот длится уже четыре десятилетия.

В „Конце детства“ он заканчивается однозначной победой „несокрушимой преграды“. Но для того чтобы обеспечить эту победу, Кларку пришлось несколько ограничить возможности „необоримой силы“, заставить ее действовать не в полную мощь. Работая над научно-популярной книгой „Исследование космоса“, Кларк заинтересовался мыслью, что было бы. ограничь какая-то внешняя сила космическую экспансию человечества, замкни она человечество в рамки родной планеты. В качестве именно такой силы и выступают в романе Сверхправители со своим тезисом „Вселенная-не для человека“. Кстати, образ Кареллена и его расы, этих бесплодных акушеров Сверхразума, на мой взгляд, принадлежит к числу самых ярких и, пожалуй, самых трагических в творчестве Кларка.

Тогда, в начале 50-х („Конец детства“ в полном варианте увидел свет в 1953 году), Кларку еще не было и сорока. Возможно, как раз по этой причине роман — и это отмечает большинство критиков-не только является одним из заметных явлений НФ тех лет (и не только тех), но и-о чем говорят реже-получился самым, пожалуй, жестким, бескомпромиссным из всего написанного Кларком. Миссия человечества исполнена, Сверхразум рожден, и породившая его раса исчезает. Земная цивилизация полностью исчерпала себя. Причем Сверхразум этот не вызывает у читателей (насколько я могу судить об этом по тому, что читал, о чем говорил с любителями фантастики) сопереживания, сочувствия, эмоционального приятия. Для этого он слишком равнодушен, безжалостен. Ему мешает все-даже животные и растения. Для того чтобы сам он мог существовать и функционировать, все живое, кроме него (за редким исключением-таким, как служащая целям Сверхразума раса Кареллена), должно быть уничтожено. И в конце концов он должен остаться один в мертвой Вселенной, может быть, даже став этой Вселенной, включив в себя всю ее беспредельность.

Постепенно позиция Кларка в этом отношении меняется. Еремей Парнов, побывавший в гостях у Кларка на Шри-Ланке, вспоминает такой разговор:

„- Допустим, вам будет дано взойти по такой лестнице, — сказал я Кларку. — О чем вы спросите галактических собратьев?

— Конечны ли или бесконечны пространство и время, — его вопросы были давно продуманы. — Всюду ли жизни сопутствует смерть?.. Впрочем, нет, прежде всего я спросил бы о том, как победить рак.

— Значит, на первый план вы ставите частное, а не общее, животрепещущую сиюминутность, а не вечную и отрешенную истину?

— Человек меняется, добреет, — мелькнула лукавая улыбка, — особенно на этом острове, где ощутимо слышится переплеск райских фонтанов.“

Что ж, с годами человек нередко мудреет и добреет: старость, как и любовь, максимализирует наши склонности и черты, пристрастия ума и движения души. И потому совсем не удивительно, что уже в „Космической одиссее 2001 года“, увидевшей свет на восемнадцать лет позже „Конца детства“, Сверхразум выглядит у Кларка совсем иным.

Влившись в него, навек распростившись со своей телесной оболочкой, Дэвид Боумен не теряет человеческой сущности. Не уничтожение родной планеты, а спасение ее от атомной угрозы — вот его поступок. И явление „призрака“, фантома Дэвида Боумена, его близким- наглядное свидетельство тому, что остался он человеком. Как и Хэл в финале „2010: Одиссея два“. И как доктор Хейвуд Флойд в завершающем романе трилогии, который вам предстоит прочесть.